Седой как лунь костистый дед в белой рубахе и брюках военного покроя, заправленных в кирзовые сапоги, стоял на крыльце расписанной резьбой избы, перекрестился на знамя и прочитал по слогам:
— За на-шу со-вет-скую Ро-ди-ну!
В раскрытое окно избы выглянула длинноносая, с заспанным лицом старушонка:
— Отходят. Матушки мои! Как же быть-то, старик?
— Да цыц ты! — притопнул ногой дед. — Заладила: «Отходят, отходят». Может, маневр какой али что...
— А ты не стой, а поди спроси. Чего ж ты зенки попусту пялишь!
— И пойду. И спрошу, коль надо. Чего ж не спросить-то. Спросим.
Старик сошел с крыльца и направился к двум офицерам, стоявшим под ракитами сбочь дороги, у обляпанной грязью «эмки».
— С добрым утречком, служивые, — поздоровался старик, поклонясь. — Звиняюсь, что побеспокоил, но дело не пустяшное и також сурьезное.
— Слушаем вас, дедушка.
— Волнуется старуха моя да и я тае... Это что ж, в отход али как?..
Высокий плечистый офицер в черном морском кителе, в профиль очень похожий на Багратиона, обернулся к приземистому молодцеватому командиру с красными звездами на рукавах гимнастерки:
— Это по твоей линии, Андрей Сергеевич. Отвечай старику»
Тот, кого высокий грузин назвал Андреем Сергеевичем, улыбнулся:
— Оборона избы старика, этих калининских деревень и лесов, Константин Давыдович, — это наше общее дело! — И, обернувшись к старику, простодушно сказал: — Не беспокойтесь, палаша. В избе вашей не бывать врагу. Фронт стоит крепко, а что касается нас, так это просто перекур.
— Спасибо, — поклонился старик. — Премного благодарен за утешное слово. Только хотел бы я вам напутствие одно дать.
Теперь уже к старику обернулся и Константин Давыдович:
— Говорите. Слушаем вас, дорогой отец.
— Зря вы, товарищи командиры, белым днем идете на свой перекур. Антихрист вон над дорогой кружит. Как бы не быть беде. Переждали бы день где-либо в лесочке.
Комбриг Сухиашвили посмотрел на голубое майское небо и без труда отыскал в нем фашистскую «раму». «Рама», переваливаясь с крыла на крыло, кружилась над брызнувшим буйной зеленью лесом, высматривала добычу. Из лесу по ней били зенитки. Хлопья разрывов липли совсем близко, но «рама» как ни в чем не бывало продолжала летать над дорогой.
«Прав, старик, прав, — подумал Сухиашвили. — Переждать бы... но нельзя. Поджимает время. Приказ».
Об этом же подумал и комиссар бригады Николаев, подойдя к бомбовой воронке у поваленного частокола. Воронка была свежей, видно вчерашней. От нее еще пахло порохом, серой и каленым железом. Вокруг валялись исковерканные почерневшие прутья вербы. На поверхности рыжей воды плавали убитые пчелы. А живые... живые все так же дружно гудели в уцелевшей половине усыпанного желтым пухом куста.
В такую пору никому не хотелось умирать. Но смерть шла следом и за людьми и за природой.
Не успели комбриг и комиссар отъехать от деревеньки и трех километров, как в небе послышался рев идущих в пике самолетов, и тут же засвистели бомбы. Комбриг, комиссар, а за ними и шофер кубарем выкатились из машины в кювет. По колонне понеслась команда:
— В укрытие! Воздушная тревога! По самолетам, огонь!
Людей как ветром сдуло с дороги. Полуторки и тягачи покатили в разные стороны. Одна из машин горела. На ней рвались гранаты и патроны.
Комбриг и комиссар лежали рядом, наблюдая за самолетами и посматривая на укрывшуюся в складках местности пехоту, изготавливающуюся к открытию огня по снижающимся пикировщикам. Шофер, увидев самолет, побежал.
— Ложись! — крикнул комбриг. — Ложись, черт тебя шил серым жгутом!
Шофер, повинуясь, упал. Бомбы прогрохотали метрах в тридцати перед ним, не причинив вреда. Это заметил летчик «мессершмитта» и повел самолет на экипаж «эмки».
— Пора уходить, Сергеич, — сказал Сухиашвили. — Этот стервец, пока не добьет, не отвяжется.
— Куда рванем?
— К огромному дереву.
— Правильно. Ствол из пушки не пробить.
Толстая луговая ракита четырежды выручала комбрига комиссара. Но пятый заход «мессершмитта» чуть не стал роковым. Бомба шла настолько точно на дерево, что офицеры до последних секунд не знали, на какой стороне она грохнет. Уходить же от дерева в эти секунды было бесполезно, и они, не сговариваясь, остались на том же месте, только чуть отодвинулись влево. И опять повезло. Бомба разорвалась метрах в восьми-десяти от них; взрывную же волну и осколки приняла на себя ракита.
Самолеты ушли. Бригада продолжала свой путь. Комиссар сел на лошадь, поехал вдоль колонны. Ему хотелось посмотреть порядок на марше. А порядок был не везде одинаков. В одной колонне нет маскировки, в другой не соблюдается дистанция... На привале, возле дома лесника, комиссар собрал накоротке политработников.