— Видал его. Герой! А может, все же спикировал?
— И спикировал, — без капли смущения ответил повозочный. — На войне все неровности земли надо использовать, коли фриц прижал. Важно другое: стрелял-то как?
Довольный хорошим, бодрым настроением бойцов, комиссар Николаев зашагал к машине и вскоре впереди колонны направился дальше. В голове теперь вертелась одна мысль: «Куда же направят бригаду? Что ждет ее на кровавых полях войны?» Для него, комиссара, пока что ясно одно: прощай 3-я ударная армия! Прощай, река Ловать!
2. В штабе армии
В тот же день комбриг и комиссар побывали в штабе 3-й ударной армии. Командарма Пуркаева не застали — выехал в войска. Пошли к члену Военного совета Пономаренко. Еще до выхода на марш комиссар Николаев намеревался повидать его, рассказать ему о последних боевых действиях и посоветоваться по ряду вопросов, связанных с перебазированием.
Пономаренко принял их в небольшой избе сразу же, как ему доложили. Беседа затянулась. Пономаренко, облокотившись на стол и подперев рукой подбородок, с вниманием выслушал рассказ комбрига и комиссара бригады о последних боях. Из вопросов, реплик, пояснений Сухиашвили и Николаев увидели, что член Военного совета в курсе многих боевых дел моряков, информирован и о 150-километровом рейде бригады по тылам 16-й фашистской армии, и о боях под Михалкином, Костковом, Каменкой.
— Молодцы, молодцы моряки, ничего не скажешь. — Пономаренко поднялся со стула и заходил по избе. — Дрались отчаянно. А ваше упорство в обороне просто поразительное! Три месяца отбивали атаки врага, нередко вдесятеро превосходящего силы моряков.
Член Военного совета грузно опустился на стул, постучал пальцами по столешнице и заговорил:
— Мы ведь дела ваших моряков не раз ставили в пример другим дивизиям. Да, да. Говорили, берите пример. Вот и последнюю атаку на окруженную группировку в Холме также поставили в пример. Многие полнокровные части всего только захватили первую траншею, а неполный батальон вашего Морозова две траншеи протаранил и под самыми стенами Холма оказался. Это же настоящие богатыри! В тот же час вся 3-я ударная армия узнала об этом. А Хмара, главстаршина ваш. Этого молодца не только армия, — весь фронт знает. Ну, ни дать ни взять, родной брат знаменитого матроса Кошки из севастопольской обороны!
Во время разговора Пономаренко почти не отрывал от собеседников умных, проницательных глаз. Говорил негромко, спокойно, лишь изредка повышая голос.
— Когда я познакомился с вашим рейдом по тылам 16-й фашистской армии, вашими замечательными ночными штурмами, ей-ей, задумывался: как же врагу удалось вас в феврале остановить под Таракановом и не пустить на Локню?
Сухиашвили сдвинул черные брови, лицо его помрачнело. После непродолжительной паузы он не удержался и заговорил:
— С ходу ночью взяли бы и Тараканово, товарищ член Военного совета! Не сдержали бы нашего натиска псы-рыцари и здесь. Остановили нас. Понимаете, остановили! Не враги. А приказ. Предложили прорывать оборону с подготовкой. А получилось что? Потеряли время. Дали врагу опомниться, подготовиться. Да и артиллерийская поддержка недостаточной оказалась для атаки на рассвете. Только это позволило врагу усидеть на своих позициях.
Пономаренко улыбнулся:
— Возможно, возможно, наши армейские оперативщики кое-что недоучли, и прежде всего натиска моряков. Но и нас, дорогой комбриг, можно понять. Ведь ни одна часть на Тараканове зубы поломала. Разве могли мы рисковать моряками, у которых отстала артиллерия. Теперь-то я вижу, на риск надо было идти. Вы упорно настаивали. И настаивали не зря.
Еще когда ехали в штаб армии, Сухиашвили, делясь мыслям с комиссаром, собирался всю горечь за неуспех февральской атаки моряков излить командующему 3-й ударной армией генерал-лейтенанту Пуркаеву. Он был глубоко убежден, что той ночью с ходу моряки оборону немцев под Таракановом прорвали бы наверняка. Хотел сказать теперь побольше об этом, но тут заговорил член Военного совета:
— А вот в марте вы взяли у них реванш за Тараканово! Взяли. Как они рвались тогда на Холм!
— Да, было дело, — вздохнул комбриг. — Семь дней и ночей не утихали бои...
— Знаю, знаю, дорогой Сухиашвили.
— Довоевались мы тогда, можно сказать, до ручки. Тылы под метелку вычистили. Шоферов с машин поснимали, коноводов забрали. Всех на пополнение стрелковых частей послали. На восьмую ночь боя штаб в первую траншею усадил, а потом и сами легли за пулеметы.
— И это знаю. Комкор Лизюков всего одну роту для моряков христом богом выпрашивал у начальника штаба армии. А комплектовальщикам нашим всех матерей пересчитал. Не дали. Не могли. В других местах хуже было, а на моряков мы надеялись. А вот когда нам донесли, что комбриг и комиссар за пулеметами, тут уже и железный Пуркаев всполошился и распорядился к рассвету перебросить вам дивизион «катюш».