Они медленно поднялись по крутой лестнице и прошли в довольно просторное фойе. В глубине его, у черного открытого рояля стояло несколько раненых. В это время пианист кончил играть и, сидя, что-то пояснял товарищам. Андрей поздоровался. Присутствующие ответили. Смуглый молодой брюнет, сидевший за роялем, потянулся за костылями. Он хотел подняться, но Николаев задержал его:
— Сидите, сидите. Мы вот с девушкой услышали вашу прекрасную игру и решили подняться.
— Вы так очаровали комиссара дивизии и меня своей игрой, что мы отважились познакомиться и послушать вас поближе — мило добавила Тоня. Пианист, глядя на Тоню и Андрея, немного смутился и вначале не знал, что сказать. После затянувшейся паузы он заговорил:
— Никак не ожидал, чтобы в парке игру мою вы услышали.
Они разговорились. Права оказалась Ильиченкова. Пианист — офицер, старший лейтенант. Перед войной окончил дирижерский факультет Московской консерватории. Был в окружении под Вязьмой в армии генерал-лейтенанта Ефремова. В марте ранило в обе ноги, и его вывезли на самолете. Недели три, как встал на костыли. Сегодня второй раз ему удалось подняться в госпитальный клуб. Он на память знает много классических вещей, но особенно любит Балакирева. По просьбе Ильиченковой старший лейтенант исполнил фрагменты из увертюры «Тысяча лет». Потом, обратившись к Тоне, спросил ее, не поет ли она.
Тоня смущенно пожала плечами:
— Как вам сказать... Когда-то немного пела, но давно...
— Лет десять назад? — наступал старший лейтенант.
— Ну, не десять, положим, но, во всяком случае, не на войне.
— Значит, накануне войны. А это уж совсем недавно.
— Но ведь месяц войны надо считать за целый год, а следовательно, давно.
— Хорошо. Пусть будет давно. Тем лучше. Вы наскучались по пению. Товарищ комиссар, давайте попросим девушку спеть нам.
Все захлопали. Андрей присоединился к просьбе и сказал старшему лейтенанту, что боевая войсковая разведчица Тоня также считает Балакирева своим любимым композитором.
— О-о! Это совсем здорово! — оживился старший лейтенант. — Какой из романсов Балакирева вы нам исполните?
— Теперь вы от меня не отвяжетесь, я чувствую, — преодолевая смущение, улыбнулась девушка.
Тоня согласилась спеть романс «Мне ли молодцу» на слова Кольцова. Для Андрея ее согласие спеть было приятным открытием. И он не без удивления наблюдал за нею. Тоня подошла к фортепьяно, окончательно подавила смущение и низким приятным голосом запела. Романс исполнила выше всякого ожидания.
Старший лейтенант спросил комиссара, что бы еще он желал послушать. Тот попросил исполнить знаменитый романс Глинки «Я помню чудное мгновенье».
Сделалось тихо. Пальцы старшего лейтенанта быстро забегали по клавиатуре. Он вспомнил музыку. Довольно быстро «нащупал» мелодию. Сыграл и сказал:
— Память моя, как видите, удержала и этот романс. Да, впрочем, его и нельзя забыть.
— А я кроме первых двух строф, не помню слое, — с грустинкой в голосе призналась девушка. — Поможем вам, Тоня, — вступил в разговор моложавый паренек с льняными волосами и забинтованной рукой. Он и память прочитал первое четверостишие и обещал ей просуфлировать дальше. Тоня согласилась и запела:
Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.
Теперь от первоначального смущения у Тони не осталось и следа. Она зарумянилась. Прядь темно-русых густых волос немного сползла на лоб, большие выразительные глаза блестели. Пела она проникновенно и довольно сильно. Взглянув на паренька, сказала: «Не подсказывайте, вспомнила слова». Тоня продолжала:
В томленьях грусти безнадежной,
В тревогах шумной суеты.
Звучал мне долго голос нежный,
И снились милые черты.
Постепенно лицо девушки мрачнело. В глазах появилась грусть. Голос ее стал тише: она поет о мятежных годах поэта, о времени, стершем в его памяти «небесные черты», о безрадостной жизни «во мраке заточенья». Но вот она встряхнула головой, глаза ожили, загорелась улыбка, голос ее зазвучал звонко, в унисон настроению великого поэта, разделяя его бодрость, радость, подъем духа:
Душе настало пробужденье:
И вот опять явилась ты,
Как мимолетное виденье.
Как гений чистой красоты.
Комиссар обнял пианиста и разведчицу:
— Спасибо, друзья! Вы так исполнили, что перед моими глазами воскрес поэт. Я зримо видел его. Да, да. Воскрес наш Пушкин! Вы грустили и радовались вместе с ним. И аккомпанировал вам словно бы сам великий композитор!