— Вы уж так нарисуете, товарищ комиссар, — смутилась Тоня. — Это у меня сегодня просто отличное настроение. Я частенько пела под гитару этот романс. Но война все былое отодвинула назад. Скажу больше: она даже притупила память. Я сейчас это очень хорошо почувствовала: только после первого четверостишия вспомнила слова.
Они попрощались с молодыми командирами. Тоня на приглашение пианиста пообещала в ближайшие дни еще зайти в клуб и что-нибудь спеть. На лестнице она с жаром заговорила о музыке:
— Вы знаете, Андрей Сергеевич, «Могучая кучка» — интереснейшее явление в истории русского музыкального искусства. Она, точнее ее представители: Балакирев, Бородин, Мусоргский, Кюи, Римский-Корсаков вместе с неизменным идеологом «кучки» Стасовым обогатила, и очень основательно обогатила, нашу национальную музыку в самых различных ее областях. Я, конечно, весьма доморощенный ценитель и еще меньше могу отнести себя к людям, хорошо знающим музыку, но скажу вам и, думаю, не ошибусь: «Могучая кучка» оставила глубочайший след в опере, национальном симфонизме да, пожалуй, и в камерном жанре...
Они подошли к беседке. Сели. Тоня опять заговорила о бригаде, спросила о Константине Давыдовиче Сухиашвили и, когда узнала, что он будет отозван из соединения, со вздохом сказала:
— Жаль. Суровый, своенравный, но всегда очень справедливый командир. Последний раз мне довелось с ним встретиться в день гибели комбата Морозова. Я, видно, так урядилась в том бою, так была вымазана грязью, что на себя не была похожа. Между нами произошел интересный разговор. Мне он хорошо запомнился. Комбриг, ответив на приветствие, остановил меня и, помолчав немного, сказал: «Вот видите, почему я возражал с посылкой вас в боевую часть... Тяжело девушке, особенно когда в таком огневом вареве окажется. Верно ведь я говорю?» «Не совсем, товарищ капитан первого ранга...» — возразила я. «Как это не совсем! — вспыхнул Сухиашвили. Я еще раз почувствовала, как комбриг не любит возражений. — Вы посмотрите на себя». — «Хороша. Знаю. И все такие в траншее. Женщины и девушки должны равно делить невзгоды и трудности с мужчинами!» Комбриг улыбнулся. Он, смягчившись, что-то еще хотел сказать, но его позвали к аппарату. «Вы мо-лод-чина! Идите отдыхать. Считайте — разговор наш не закончен». Больше я его не видела. И не увижу. Очень жаль, что теперь не удастся нам закончить разговор... А у вас можно кое о чем полюбопытствовать?
Андрей согласился ответить.
— У вас, по всей вероятности, была большая дружба с комбригом? Вы сожалеете, что он уезжает?
— По-всякому бывало в работе... Скажу откровенно. Если бы Сухиашвили не уезжал, я, понятно, уклонился бы от этого разговора да и вы, пожалуй, не задали такого вопроса. Но поскольку он в ближайшие дни сдаст командование, скажу: Константин Давыдович — дельный командир. Суровая внешность его резко контрастирует с его душевным характером. Мне по-человечески хотелось бы, чтобы он уезжал. Но это мои чувства. А дела вершить, как вы знаете, всегда должен здравый рассудок. Он опытный и подготовленный моряк, поэтому больше пользы принесет на флоте. Отсюда решение наркома, несомненно, правильное. И, как бы я ни сожалел, нам придется расстаться.
Они поговорили еще немного и попрощались. Андрей пожелал Тоне быстрее вылечиться и, не задерживаясь, скорое приезжать в дивизию.
7. Возвращение в дивизию
Последние два дня пребывания в Москве Андрей побывал в интендантстве и Главном политическом управлении Красной Армии. Потом съездил в Мытищи, навестил сестру Надю и ее подвижную и веселую дочурку Наташу. Незадолго до этого сестра похоронила мужа, и поддержка Андрея была ей, как никогда, ко времени.
Утром, на пятый день приезда в Москву, Николаев собрался лететь в дивизию. На аэродроме Андрея ожидал самолет. Моряки и здесь остались пунктуальными: пообещали к определенному часу ЯК-12 и точно подготовили. Летчик, капитан, представился Николаеву. Несколько смущаясь, он доложил, что сегодня едва ли удастся улететь. Погода нелетная. Над землей низко стлались густые облака, видимость ограничена, моросил дождь. Но подумали, погадали и решили лететь.
Забрались в самолет. Капитан прогрел мотор, вырулил на старт, и после короткого разбега машина, легко оторвавшись от земли и сделав два круга над аэродромом, легла на курс. Погода не улучшилась. В плексиглас резко били дождевые капли. Видимость продолжала ухудшаться. Скоро летчик свалил машину набок, развернулся и лег на обратный курс. Показался знакомый аэродром.
— Лететь невозможно. Ничего не видно, — сказал пилот, когда приземлились. — Можем запросто разбиться. Лучше подождать до утра, товарищ батальонный комиссар.