Вандушев решительно не согласился с комиссаром, стал доказывать обратную точку зрения. Не желая больше при первом знакомстве распространяться по этому вопросу, Николаев прекратил разговор, пожелал каждому остаться пока при своем мнении.
Комиссар вернулся от Вандушева поздним вечером. Пока определенного мнения о комдиве у него не сложилось. Почувствовал: дело он знает и в вопросах тактики на сухопутье, несомненно, стоит выше Сухиашвили, но бросился в глаза и поверхностный неглубокий подход к людям, резко выраженная безапелляционность в суждениях, себялюбие, склонность к высокомерию. Это оставило от первой встречи неприятный осадок. С такими невеселыми мыслями комиссар и уснул.
На другой день Андрей встретился с Иваном Степановичем Батениным. Тот сразу же заговорил о Вандушеве:
— Я, конечно, не могу сказать, что уже изучил комдива. За такой короткий срок, сам понимаешь, сделать это почти невозможно. Однако первое впечатление он на меня произвел крайне жиденькое, если не сказать большего. Ко всему прочему, еще и грубиян большой.
— Что же отрицательного вы в нем нашли? — суховато спросил Николаев. Он не любил, когда люди, хорошо не зная друг друга, с первых шагов начинают свою работу с неприязни и препирательств.
— Всего понемногу, — начал Батенин. — Основная болезнь его — неглубокий подход к делу и поспешность в выводах. Еще не успел приехать и мало-мальски вникнуть в жизнь, а ему уже, видите ли, не нравится, все собирается он «в корне переделать». В обращении с подчиненными крайне груб, невыдержан. Инициативу не терпит, главные вопросы нащупать не может, да, пожалуй, ему это и не под силу. И вообще, это не командир гвардейской дивизии! Полк, возможно, потянет, да и то с трудом, — уже категоричнее резюмировал Батенин.
— Но сам-то, сам-то ты не спешишь ли с такими выводами, уважаемый Иван Степанович? Не сказывается ли в твоих суждениях и тем более в таком категорическом заявлении субъективный фактор: взаимная неприязнь, которая, как мне кажется, у вас сложилась с первого знакомства?
— Нет, неприязнь здесь ни при чем! — решительно покачал головой Иван Степанович. — Она не может доминировать над фактами. Ты же меня хорошо знаешь... А впрочем, — он сделал небольшую паузу, посмотрел по сторонам, подумал и, понизив голос, продолжил: — скрывать не стану. Неприязнь у меня действительно к нему появилась. Как я мог спокойно слушать этого... человека? Не успел как следует запомнить номера полков, а уже начал поносить установившиеся и оправдавшие себя в бою порядки! Я не мог молчать и сказал ему: «Да будет дозволено мне вам заметить, что ваши выводы страдают поспешностью. Я вам настоятельно советую попридержать их при себе, изучить соединение, познать людей, а затем уже и приниматься за нововведения». Он меня резко спросил: «Что вы, поучать меня пришли? Таких учителей мне не надо!» — «Учить я вас не собираюсь, — ответил ему, — но и рубить сплеча вам никто не позволит». — «Мне тогда нечего с вами говорить», — заявил мне Вандушев
— Видно, ты и еще кое-что ему наговорил?
— Возможно, сказал что-либо и еще, но сейчас не помню. Никак тона его не могу вытерпеть...
— Могу сказать тебе, Иван Степанович, единственное: тоже спешишь с выводами. Надо поработать, посмотреть на человека в бою. Он, чувствуется, твердый, опытный, требовательный. А в бою только такой и нужен. У него, по-видимому, и еще немало положительного. Так что сбавь свой пыл. Сбавь, дорогой.
Утром следующего дня ветераны дивизии провожали старого комдива, бессменного командира 75-й, а позже 3-й гвардейской отдельной стрелковой морской бригады Константина Давыдовича Сухиашвили. У машины собрались командиры и политработники штаба и политотдела, заслуженные ветераны бригады. Крепко пожимая руки товарищам, Сухиашвили, невесело улыбаясь, говорил:
— Желаю вам от всего сердца высоко нести знамя морской гвардии в грядущих боях!
Он подошел к комиссару, молча посмотрел ему в глаза, положил большие руки на его плечи и негромким, каким-то надтреснутым голосом заговорил:
— Ну, боевой друг мой Андрей Сергеевич! По-нима-а-ешь, не скрою, ни от товарищей, ни от тебя, не легко покидать соединение, ставшее родным домом, и вас всех, сделавшихся моими родными братьями. Но ничего не поделаешь. Такова воля приказа. Одно успокаивает: в дивизии остаются закаленные люди, а я снова на крейсер.
Они крепко обнялись. В глазах Сухиашвили блеснула слеза
Вслед за Сухиашвили из дивизии уезжал и начподив Батенин. Его переводили в Политотдел армии, а на нелегкий пост начальника политотдела был назначен комиссар Николаев. И опять прощание, и опять горячие братские слова.