— Ну прощай, Иван. Не поминай лихом. Сколько мы с тобой испили горького фронтового горя! А сколько спорили, ругались!..
— Да было, всякое было, но дружили-то как! Ты что ж, с радостью уезжаешь в Поарм или нет?
— С радостью, брат, с большущей. И только по одной причине. Не хочу я видеть этого грубияна, сухаря Вандушева. Жаль тебя. Сколько еще у тебя с ним мороки будет! Не веришь? Напрасно. Хлебнешь горюшка, помяни мое слово.
Николаев вздохнул:
— Нельзя быть таким. Нельзя, Иван! Ты его возненавидел как недруга, а он же наш, советский человек. Он, так же, как и ты любит Родину, сражается за нее. А слабости — что ж... они есть у каждого человека. Надо помогать их исправлять. К людям всегда нужно быть терпимее. А что касается меня, то я не склонен делать поспешных заключений. К тому же мне с ним, как говорят, не детей крестить, а работать. Ну а уж если этот человек окажется именно таким, каким ты его представил, не пожелает меня понимать и вздумает шипами устилать наш совместный путь, то о них и сам может покалечить себя. Так ведь?!
— Знаю, знаю, друже! — заразительно рассмеялся Иван Степанович, снова доверительно заглядывая в глаза Андрея. — Но это же дополнительная нагрузка к боям. А зачем она нужна?
— Жизнь, Иван, сам знаешь, штука сложная. Не все складывается так, как хотелось бы. К тому же жизнь интересна в борьбе!
— Понимаю, понимаю, дорогой Андрей! А как все-таки, черт возьми, тяжело мне с тобой расставаться. Очень тяжело! Бои, словно цементом, скрепили нас воедино.
С минуту постояли молча, потом трижды, по старинному русскому обычаю, крепко обнялись.
Фронтовой «козлик», куда сел Батенин, тронулся с места, но тут же остановился. Батенин высунулся из кабины:
— Да, чуть не забыл сказать тебе. Звонили из Политотдела армии. Едет новый комиссар дивизии.
— Кто?
— Считай, повезло. Едет политработник-панфиловец Александр Лукич Галушко.
9. Новый комдив
Июль был тревожным.
На фронте дела резко ухудшились. Врагу удалось прорвать оборону советских войск и в быстром темпе устремиться на восток...
Как раз в эти дни в соединении и был получен важный приказ Верховного главнокомандующего. «Этот приказ, — как написал в политдонесении Николаев, — запал в души людей, заставил их подтянуться и с болью в сердце подумать о судьбах Родины, о том, как дальше воевать».
Угрюмые, молчаливые, с опущенными головами, будто под тяжким грузом, стояли солдаты, слушая стучащие в сердце слова приказа.
В стороне шумел густой смешанный лес. Он стоял черный, неприветливый. В сердцах солдат еще больше разгорелась ненависть к врагу.
А вечером Николаев на партийном собрании у опушки сказал:
— Ни одна наша рота, ни один взвод не запятнали своего боевого знамени, не о нас конкретно речь. Но пусть каждый подумает, как дальше жить, как воевать и можно ли оставлять врагу на поругание наши села и города, нашу отцовскую землю.
Напряженность возрастала. Это было видно по работе отдела кадров армии. В дивизию одних офицеров присылали, других отзывали. Чувствовалось, что войска готовят к еще более тяжелым боям. Все меньше и меньше оставалось старых боевых друзей у Николаева. Уехали начальник особого отдела майор Смышников, прокурор дивизии Конев... и совсем неожиданно комдив Вандушев. Жалко было Смышникова, Конева, а о Вандушеве — что ж сожалеть. Что был, что не был. Мало пришлось поработать.
Через два дня приехал новый комдив. В штабе, куда пришел начподив, дымила лишь одна плошка, и все-таки Андрею удалось рассмотреть внешность Виктора Сергеевича Хлебова. Неказист с виду: невысокий приземистый, широкоплечий, сравнительно молод, лет тридцати трех — тридцати пяти. Одет просто: выгоревшая гимнастерка защитного цвета, такие же бриджи и хромовые, изрядно поношенные сапоги. Немного скуластое лицо с глубокой складкой между бровями выражало наличие воли и большой энергии. Умные голубые, с синеватым оттенком, глаза его были очень подвижны и при разговоре часто озарялись чуть-чуть заметной иронической усмешкой. Грудь Хлебова украшал орден Красного Знамени, значок за бои у озера Хасан и медаль «XX лет РККА». Говорил новый комдив спокойно, деловито, как бы взвешивая каждое слово. Интересовался он делами в дивизии и крайне скупо говорил о себе. Из его коротких ответов на вопросы Николаева выяснилось, что прибыл Хлебов из бригады, командовал которой непродолжительное время. Война застала его на последнем курсе Военной академии имени Фрунзе. Вот и все, что было сказано. Но у Андрея о новом комдиве сложилось неплохое впечатление. Перед уходом он попросил у него партийный билет. Хлебов, смутясь, ответил: