2. Признание
Поужинав вместе со взводными, Гус, вооружившись автоматом, пистолетом и двумя гранатами, в сопровождении опытного разведчика направился на передний край. Степь окутала сентябрьская темнота. Моросил мелкий дождик. Вдоль своего переднего края фашисты ставили светильники.
Порасспросив сопровождавшего сержанта о причинах безуспешных поисков, Гус остальной путь шел молча. «Неужели настолько плотно закрыли передний край и так настороженно несут фашисты службу, что нельзя взять «языка»? Степь, конечно, не лес. Согласен. Но ночь-то хоть глаза выколи, в пяти шагах ничего не видно. Надо обстоятельно разобраться...» Гус шел на тот участок, где левофланговый полк предполагал провести в середине ночи разведку боем. Чувствовал он себя намного лучше, чем накануне. Старые раны меньше напоминали о себе. С людьми он познакомился. Бойцы и сержанты произвели на него неплохое впечатление. Но, конечно, самое сильное и ободряющее действие на него оказала стихия фронта, о которой он, Петр Гус, человек дела и риска, за четыре с лишним месяца так натосковался.
Когда Петр шагал по траншее к позиции третьего батальона, его мысли вернулись к Ильиченковой. Тоня еще на Калининском фронте приглянулась ему, а в госпитале он полюбил ее и теперь совершенно не представлял себя без нее. Перед отъездом из госпиталя они пообещали друг другу, что разлучаться не будут. Тогда же Гус сделал девушке предложение. Конечно, это не явилось неожиданностью для Тони, она ожидала такого поворота в их отношениях. И все-таки, несмотря на это, испытала большое волнение. В тот на редкость чудный лунный вечер Тоня после затянувшейся паузы призналась, что также полюбила Гуса, не отказала ему, но просила повременить с этим большим событием в ее жизни.
— Знаешь, Петя, скажу откровенно, твое предложение не явилось для меня новостью, и я поэтому обстоятельно обдумала такой возможный поворот в наших отношениях. Мы оба хотим воевать в разведке и быть вместе. И хотим еще повоевать если не в роте, то в таком подразделении, которое постоянно находится в соприкосновении с противником. Ты будешь командиром, а я, как твоя жена, тогда уже в твоем прямом подчинении быть не смогу. А мне расставаться с тобой, сам понимаешь, не хочется. Мне хочется все трудности боевой жизни делить вместе. Но я понимаю также, что оставаться нам только любящими друг друга нельзя: найдутся злые люди, и нас разлучат. Что же делать? Я долго думала... А как ты посмотришь, если мы на первых порах прибегнем к стариннейшему и, мне думается, неплохому свадебному обряду — будем считать, что мы с тобой обручены? И это скрывать не будем. В таком положении нас труднее будет разлучить, а если кто и попытается, мы можем побороться, имея столь весомый и, если хочешь, весьма деликатный аргумент! Сказав это, Тоня посмотрела в глаза Гусу. И, заметив, как потускнели, немного помолчала. Осунувшееся, потускневшее после перенесенного тяжелого ранения и трех операций лицо ее сделалось сосредоточенным. Наконец, она продолжила:
— Ты не огорчайся. Повоюем немного на новом месте, осмотримся, познаем новые условия, взвесим все, оценим обстановку... Ты к такому шагу должен отнестись серьезно, Петя, очень обдуманно. В условиях войны, насколько я могла понять, это очень сложный вопрос, особенно для меня, с моим характером.
Доводы Тони Гусу показались основательными. Он даже и не сделал попытки возражать. Петр обнял Тоню, прижал к груди, поцеловал:
— Пусть будет по-твоему... Пусть.
— Не по-твоему, Петя, — перебила его Тоня, — а по-нашему. Мы вполне взрослые люди и не можем, не имеем права жить одним днем, одними чувствами. Мы обязаны, понимаешь, обязаны заглядывать вперед!
— Это все так, мой рассудительный друг. Но мне очень хотелось видеть тебя около себя не только как любимую девушку и даже не только невесту, но дорогую и любимую жену!.. Рассудила же ты мудро. Ничего не скажешь. Не легко... Но обещаю тебе. Соберу волю вот в этот кулак, — он потряс им. — Свои возбужденные эмоции попридержу. Буду ждать...
В этот же вечер Тоня попросила Петра Гуса, чтобы на службе, при подчиненных и начальниках, он сдерживал свои чувства, за промахи, ошибки спрашивал так же, как и с других.
— Служба всегда должна быть службой! — закончила она.
Гус улыбнулся и откровенно признался:
— Вот это делать мне трудно. Слаб я. Давно заметил за собою такую немощь. Не могу спросить с тебя, равно как с других. Вот не могу. Я буду, конечно, стараться...