— Привели. Всю дорогу молчал. Что дальше делать?
— Идите отдыхать. Унтер-офицера сдайте командиру третьего отделения. Он получил указание.
Часа за два до полудня в блиндаж Гуса ввели унтер-офицера. Его ожидала Тоня. Он вытянулся перед красивой девушкой в форме старшего сержанта. Она пригласила его сесть на табуретку. Гитлеровец накануне несколько часов поспал, умылся, привел в порядок униформу. Его побрили и покормили. Тоня внимательно посмотрела на унтера. Высокий, стройный блондин с серыми умными глазами и округлым интеллигентным лицом. Держался независимо.
— Как вас зовут?
— Курт.
— Фамилия? Надеюсь, она не представляет из себя военной тайны? — добавила Тоня.
— Нет, конечно. К тому же ваши солдаты забрали у меня документы. Шлейхер моя фамилия.
— Курт Шлейхер. Очень хорошо. Моя фамилия Ильиченкова, зовут Антониной.
— Антонина Ильиченкова, правильно я вас назвал?
— Правильно.
— Очень хорошо, — впервые улыбнулся Курт. — Вы прекрасно говорите на моем родном языке и, точно так, как говорят у нас в Берлине.
— А вы житель Берлина?
— Да... я из Берлина, — ответил немец после небольшой паузы.
— Вы немного задумались, Шлейхер, и, по-видимому, над тем, не явится ли ваш ответ разглашением военной тайны?
— Да, да, вы не ошиблись. Я солдат и национал-социалист, связан долгом и поэтому ни на какие вопросы, касающиеся военной тайны, отвечать не имею права.
Тоня пояснила, что она хотела поговорить с ним обо всем, кроме вопросов, связанных с войной и фронтом.
— О-о! Это очень хорошо! Поговорить не слишком пожилому человеку со столь очаровательной девушкой да еще на отличном немецком языке, это большое счастье, и тем более в моем положении. Давненько не выпадало мне подобного даже «там», — он указал рукой в сторону своих. — Я согласен. Но, надеюсь, вы свое обещание сдержите и не будете омрачать нашу беседу вопросами, связанными с военной тайной?
— Это пусть вас не беспокоит! — отрезала Тоня.
Курт осмотрел блиндаж, хорошо освещаемый электрической лампочкой от трофейного танкового аккумулятора. Блиндаж командира роты был уже неузнаваем: опрятен, задрапирован, ничего лишнего.
— Один вопрос вам, разрешите?
— Пожалуйста.
— Зачем меня ваши солдаты часа четыре, если не больше, водили с завязанными глазами по передовой? Правда, один раз удалялись от фронта, а потом снова вернулись. Я никак этого не могу понять.
— Вы не удивляйтесь этому. Уж если ваши руководители не поняли русских, то вам простительно. К тому же этим вопрос вы сами нарушаете условия. Мы договорились военной темы не касаться, — улыбнулась Тоня.
Курт рассмеялся:
— Вы правы, девушка. Беру свои слова обратно. Обещаю не затрагивать этих вопросов.
— Шлейхер, Шлейхер... Постойте...
Тоня сказала, что фамилия эта очень знакома ей, и тут же спросила Курта, не является ли он родственником того генерала Шлейхера, которого за несколько лет до войны так зверски вместе с его женой расстреляли гитлеровцы. Она читала также, что Геринг, как обычно, кривя душой, публично заявил, что расстрелян он был по ошибке.
— О!.. Вам известны даже такие детали из политической жизни моего рейха?.. Но к тому Шлейхеру я не имею никакого отношения. Мы однофамильцы. Но поскольку у нас фамилии одинаковые, то я, разумеется, очень хорошо запомнил его трагедию. Геринг объяснил убийство Шлейхера еще и тем, что жена генерала при аресте оказала... сопротивление.
— Аргументик — нечего сказать! — вставила Тоня и внимательно посмотрела на Курта. По лицу его она поняла, что объяснение такое в свое время у него вызвало, по-видимому, далеко не положительные эмоции.
— А как вы вообще относитесь к той варфоломеевской ночи, связанной со зверской, по-воровски организованной расправой над Ремом, Штроссером и сотнями других единомышленников Гитлера? Ко всему прочему, и это широко известно, Рем и его окружение помогли вашему фюреру прийти к власти!
— Мы с вами условились...
— Да, правильно, но этот вопрос не связан с военной тайной! — отпарировала Тоня.
— Но это вопрос политики.
— И не политики, а истории! Но если бы и политики, то молчать о политике мы не условливались, и в этих вопросах, мне кажется, вы никаким военным долгом не связаны. При этом с политикой вы теперь надолго распрощались.
— Если не насовсем, — не без оттенка грустной иронии вставил Курт.
Тоня пояснила, что советские воины не гитлеровцы и пленных не уничтожают.
— Ваши правители начихали на Гаагскую конвенцию, — продолжала, все больше возбуждаясь, Тоня, — они ее растоптали с первыми выстрелами на нашей земле. А в нашей армии международные законы соблюдаются неукоснительно!