— Соберите все известное о противнике, — отпуская начальника штаба, сказал ему комдив. — В дивизии, которую будем сменять, возьмите последние разведданные. О смене их, конечно, ни слова. Это должен сделать лично начальник разведотделения. Хорошо бы иметь «языка» из штабников.
— Будет сделано, — отозвался Кульков. — Поручим Гусу.
— Очень хорошо. Гус это сделает наверняка, — одобрил Хлебов.
При выходе из блиндажа комдива Михаил Михайлович сказал Андрею:
— Ты едешь в тот полк, возле которого разместилась наша рота разведки. Может, завернешь туда?
— Отчего же и нет. Побываю, — согласился Андрей.
8. Под Кузьмичами
Хмурый, непогожий день подходил к концу, когда Андрей вошел в наскоро оборудованный блиндаж командира полка. Осмотрелся. Убежище его походило на захудалую землянку. Политработники были в сборе. Дневной свет, проникавший через открытую дверцу и небольшое отверстие в потолке, освещал их суровые лица. Противник непрерывно бомбил полк.
— Ждать заставил? Чувствую. Прошу извинения. Начнем.
Свист бомб заглушил слова Андрея. Все инстинктивно прижались к стенкам блиндажа. Загрохотали раскатистые, трескучие взрывы, дрогнула земля. Стало темно, в нос полезла гарь. С трудом открыли заваленную песком дверь.
Когда блиндаж привели в порядок, начподив начал совещание. Он рассказал об обстановке под Сталинградом, о положении в дивизии и возможной боевой задаче. Не умолчал и о том, что Кузьмичи не один раз пытались брать другие дивизии, но успеха не добились, откатывались на прежние позиции с большими потерями.
— А мы возьмем Кузьмичи! Непременно возьмем, — твердо сказал начподив. — Но для этого нам, политработникам, придется еще перед боем хорошенько попотеть. Прежде всего надо поднять у людей боевой дух, чтоб была железная уверенность — возьмем Кузьмичи. Ведь не такие укрепления брали. Так я говорю? Подготовьте как следует митинги и проведите их с огоньком! Пусть с зажигательным словом выступят ветераны дивизии, бойцы здешних мест. Есть в полках такие, которые видели свои сожженные станицы, своих замученных братьев и отцов?
— Есть!
— На митинги их, на собрания... Помните, как проходил митинг под Костковом? Слезы на глазах выступали. И как после этого дрались?
Совещание закончилось затемно. И едва ушли политработники, как в блиндаж ввалился командир разведроты Гус. Лицо черным-черно. Глаза невеселые...
— Что с тобой, старший лейтенант!
— Не повезло роте, Андрей Сергеич. Три блиндажа рухнули, одиннадцать убито, девятнадцать ранено. Ильиченкову засыпало землей...
— Что! Погибла! — вскочил Николаев.
— Не погибла, но сильно контужена.
Долго молчали. Заговорил Николаев:
— Звонил начальник штаба дивизии. Беспокоится, когда будет взят «язык». И чтоб обязательно был штабник.
— Такой «язык» будет, товарищ старший батальонный комиссар!
— Так же, как прошлые два раза? —съязвил Николаев.
Гус насупился. Неуспех дивизионных разведчиков под хутором Вертячий и совхозом «Котлубань» лежал тяжелым камнем на горячем сердце Гуса.
Приняв разведроту, Гус не сидел сложа руки. Он пытался поправить положение и взять «языка». Но противник был бдителен. Разведчики всякий раз возвращались ни с чем.
Начподив и Гус пошли к разведчикам. В пути командир роты рассказал о бомбежке.
...Было ровно одиннадцать. Двадцать «хейнкелей» сбросили свой смертоносный груз из-за облаков. Почти каждый блиндаж роты пострадал, а на месте крайнего, в овраге, курилась огромная воронка от полутонной бомбы. Из-под накатника одного из блиндажей доносился стон. Гус позвал людей и приказал отрывать людей и оказывать им помощь, а сам подбежал к Тониной землянке. Она была засыпана землей. Тихо. Никаких признаков жизни. У Гуса похолодели руки. Считанные секунды он стоял в оцепенении. Подбежавшие разведчики вывели его из этого состояния.
— Быстрее откапывайте! Быстрее!
Гус схватил лопату и кинулся на завал. «Если волной не убило, значит, жива! Не может быть, чтоб ее убило. Нет! А если?.. Неужели я останусь самым несчастным человеком на свете?!»
Показался брезент, служивший крышей блиндажа. Осторожно сняли с него землю, приподняли концы. Показались полы шинели. Гус наклонился к девушке. Она лежала ничком, опершись щекой на правый кулак. Гус ухватился за руку, нащупал пульс и вскрикнул:
— Жива! Она жива!
Он поднял ее на руки и бережно положил на носилки. Фельдшер дал понюхать нашатырного спирта. Тоня открыла глаза. И снова впала в забытье. Только минут через пятьдесят она наконец пришла в себя, стала спрашивать о людях своего взвода. Она не сразу поняла, переспросила. Когда ей повторили, что более половины взвода погибло, горько заплакала.