Тоня быстро уложила его, тыльной стороной ладони прикрыла ему рот, а глазами сказала: «Не возмущайся. Сейчас напишу».
«Петя, не нервничай! Другого выхода не было. Кровь твоей группы врачи ожидали, что подвезут через полчаса. Я не согласилась ждать. Предложила свою, благо кровь у нас одной группы. Они возражали. Я настояла. И была права. Прошло более двух часов, а кровь все еще не доставили. Ты же ее потерял очень много. Поэтому лишился сознания, которое необходимо было быстро вернуть, этого требовало состояние твоего здоровья. Повторяю, ждать было нельзя! А у меня кровь восстановится, не беспокойся!»
Г ус прочитал. Лицо его помрачнело. Он подозвал Тоню. Взял ее руку, крепко сжал в своей, поднес к губам и поцеловал:
— Считай, друг мой, за ту помощь, которую ты мне оказала при выходе, — один я не выбрался бы, погиб бы наверняка. И за это обязан тебе пожизненно! Не знаю только, сумею ли когда-либо отплатить тем же!..
«Полно! Полно!» — сказали заблестевшие глаза разведчицы. Растроганная такой сильной, искренней благодарностью любимого человека, не обращая внимания на смотревших в их сторону раненых, Тоня наклонилась и крепко щекой прижалась к его лицу. Окружающие, понятно, не знали, что написала Тоня, но хорошо слышали громко и отчетливо сказанные слова Гуса. Слышали его и наблюдавшие за ними две сестры. «Ты не просто человек, а мужественнейший и благороднейший человечище! Ты не хочешь даже помнить о том, сколько раз ты до своего ранения, защищая меня, прикрывал своим телом, когда мы, возвращаясь обратно, переходили линию фронта», — мелькнуло в разгоряченной голове Тони.
Она резко поднялась. Выпрямилась. Осмотрела постель Гуса и, на какие-то секунды задержав взгляд на пылавшем, счастливом его лице, вновь нагнулась к нему, подоткнула под него одеяло, укрыла шинелью, поправила подушку и, сказав глазами: «выйду ненадолго», — решительно повернулась и ровным шагом сопровождаемая любопытными взглядами раненых и сестер, вышла из душной палаты.
В выходном отсеке Тоня взглянула на свою шинель и ужаснулась: «Вот это да!..» Шинель была залита кровью, перемешанной с грязью и мазутом, с порванным рукавом и пробита во многих местах пулями. Шинель ее больше походила на дерюгу, которой словно бы не раз вытирали пол в машинном отделении.
Она вышла на воздух и с трудом устояла на ногах. Шинель положила на пожелтевший бурьян, выпрямилась и пожала плечами: «Что же делать? Ее совсем нельзя надевать...» Она не слышала, как подошел высокий командир и остановился возле нее:
— Где вы ее так урядили?
От неожиданного вопроса Тоня вздрогнула, повернулась к подошедшему и снизу вверх безразличным взглядом окинула продолговатое немолодое лицо, прикрытое низко опущенным козырьком командирской фуражки. Глаза ее скользнули по двум прямоугольникам на выцветших зеленоватых петлицах.
— В разведке, — наконец ответила она спокойно. И тут же Тоня почувствовала себя дурно. Она, наверное, упала бы, если бы ее не удержал майор медицинской службы. Майор опустил ее на снег. Нагнулся, взял запястье.
— Да. Обморок... — сказал он негромко и осмотрелся кругом. Никого не увидев поблизости, майор поднял Тоню на руки, отнес в малую палатку и позвал врача: — У девушки обморок... Уложите ее в постель и окажите помощь. Она сказала, только что вернулась из разведки.
— Мы знаем. Эта девушка два часа назад привезла своего раненого командира. Но вот что обморок с ней — неожиданность... На мой вопрос она ответила, что чувствует себя хорошо...
— Исполняйте! — строго приказал военврач, оказавшийся командиром медсанбата. Он отошел на несколько шагов и остановился. — Послушайте. Там шинель ее лежит. Она пришла в негодность. Передайте вещевику, пусть подберет ей другую. Больной на несколько дней — постельный режим.
Тоню положили на топчан. Дежурная медсестра раздела ее. Подошел знакомый врач с флаконом спирта и стал протирать ей лицо. Вытирал долго. Мазут, пороховая гарь, пыль, кровь — все перемешалось с потом, трудно снималось с кожи. Лицо Тони осунулось, заострилось, от протирания порозовело, но сознание все еще не возвращалось. Она лежала неподвижно и словно бы спала. Врач еще раз проверил пульс, взял у сестры вату, смоченную нашатырным спиртом, поднес ее к носу девушки. Она несколько раз чихнула и открыла глаза.
— Почему я в постели? Постойте... Постойте...
— Вы же говорили нам, что хорошо себя чувствуете?
Тоня не сразу ответила. Подумала. Лицо ее выразило озабоченность, большие умные глаза с длинными черными ресницами вдруг загорелись.
— А если бы я этого не говорила, вы и кровь у меня не стали бы брать, — ответила она врачу. — А нужную кровь, наверное, и сейчас еще не привезли. И что бы было с моим Петей?