— Он не мог вас слышать. Он вообще никого не слышит. Старший лейтенант не только ранен, но у него и слух потерян.
— Вот оно что! — протянула сочувственно толстушка.
Тоня уложила поудобнее Гуса, легонько провела ладонью по его небритой, колючей щеке, укутала одеялом и, сказав жестами, что вечером навестит, зашагала к выходу. У двери обернулась, увидела улыбку Гуса, в глазах прочитала: «В какую шинелищу одели тебя!..»
На улице в лицо Тони ударили холодные дождевые капли. Она взглянула на небо. Низко плыли густые свинцовые облака. С фронта доносились наши глухие орудийные выстрелы, более отчетливо — отдельные разрывы вражеских мин и снарядов. В палатке Тоня разделась, улеглась на топчан, набросила шинель на одеяло.
«Здорово ослабла. Голова кружится. Руки и ноги слушаются плохо. Неужто потеря крови так сказывается? Не думаю. По-видимому, контузия и две изнурительные ночи... А возможно, все вместе...»
Поздним вечером она навестила Гуса. В палатке стало еще теснее: проходы заняли новые раненые. Тихо. Все спят. Слабая аккумуляторная лампочка плохо освещала помещение. Тоня с трудом пробралась к Гусу. Он дремал, но, едва она дотронулась до его плеча, раскрыл глаза и улыбнулся. Она жестом спросила о самочувствии.
— Лучше. Ноги уже отрываю от матраса, поднимаюсь на локоть. Аппетит появился. Ужин весь съел. Тебя поджидал. Знал, что придешь. И пришла. Не ошибся. Спасибо... Где-то наши? Выяснить не удалось?
Тоня написала: «Никто ничего не знает. Снялись быстро. Медсанбат всех лежащих раненых перевел сюда и также спешно уехал. Не беспокойся. Как только «приземлятся», Перекрестов немедленно будет здесь. Я очень довольна, что эти два человека теперь с нами. Что тебе еще надо?»
Она посветила фонариком, Гус прочитал.
— Ничего не надо. О тебе, признаюсь, начинаю беспокоиться. Ведь скоро уедешь...
Тоня дернула его за рукав — громко заговорил. Гус улыбнулся и снизил голос до шепота:
— Все уже спят... Кошмаром каким-то представляется мне наше расставание. Если бы работал — другое дело. А вот когда на койке приходится загорать, не знаю, куда и девать себя буду... Вообще, как уедешь, самое большее через пятидневку присылай мотоцикл. На всякий случай пусть захватят полушубок и форму. Если отпускать не будут, смотаюсь без разрешения. В роте подремонтируюсь...
Тоня решительно закачала головой: и не вздумай!
— Только в роту!
Тоня написала: «Если не желаешь со мной считаться и хочешь смертельно обидеть меня, то «только в роту». А если по-настоящему жалеешь, то только в свой медсанбат! И оттуда с моего согласия. Обещаешь?»
Гус прочитал, насупился и умолк. Он безумно любил Тоню и не скрывал этого. Жалел ее и ничем не хотел обидеть. Гус знал, что и она отвечает ему взаимностью. Понимал хорошо и сегодняшнее ее требование. Оно диктовалось только заботой о нем. Это было ему приятно. Но настойчивость Тони затягивала их разлуку и обрекала Гуса на бездеятельность.
— Куда ни кинь, везде натыкаюсь на этот железный диалектический закон жизни — борьбу противоположностей, — заговорил после затянувшейся паузы Гус. — Ты должна знать, мой друг, что только одно твое присутствие намного ускоряет мое лечение. Это-то ты и должна понять. Я, конечно, сознаю, — он без подсказки перешел на шепот, — то, что ты сейчас написала, продиктовано твоей трогательной заботой обо мне. Большущее спасибо за это! Но ты должна уяснить сказанное мною перед этим. В этом чистейшая диалектика! Доподлинное и постоянное противоречие жизни! Лежать здесь без тебя, без друзей, без дела — наверняка в три раза дольше! Лечиться на ходу, вблизи тебя — в три раза меньше!!
Тоня улыбнулась и, положив палец на его губы, остановила Гуса. Глазами сказала: «Напишу».
«Дорогой Петя! Все я отлично понимаю, в том числе и «диалектику жизни». Но в полевых условиях и при твоем состоянии лечиться там, как ты настраиваешься, нельзя! Иду на компромисс: перевозим тебя в свой медсанбат не более чем через четыре-пять дней после моего отъезда. Оттуда же тебя заберем, как встанешь на костыли, если, конечно, мы будем в обороне. Если в наступлении, то чуточку попозднее. Тебе обещаю: никаких рискованных рейдов не делать до твоего возвращения. Согласен?»
Гус прочитал, улыбнулся:
— Словно бальзам плеснула на мои раны! Спасибо, друг мой! Мысленно крепко обнимаю тебя и еще крепче целую. Ты существо у меня не только нежное, не только заботливое и душевное, но еще и в высшей мере рассудительное, — и он как бы для усиления сказанного поднял кверху указательный палец здоровой руки.
Тоня признательно улыбнулась ему, не скрывая радости, что достигли полного понимания, еще раз укрыла его получше, провела рукой по жестким волосам, поднялась и тихо ушла.