Оставалось пойти на «Шипку». Мне хотелось самому посмотреть траншею, поговорить с моряками, отбившими утерянную ключевую позицию.
Было два часа ночи, когда я и мои спутники начали пробираться по узкому, еще не расчищенному ходу сообщения. Изредка постреливали два гитлеровских пулеметчика. Один выпускал короткие очереди с правого берега Ловати, по второй позиции нашего батальона; другой — совсем рядом, прямо против нас разрывая тишину, прошивал «Шипку».
Встретила нас бодрствующая смена из старых моряков и сибиряков мартовского пополнения. Их возглавлял взводный командир Коробко.
— Ну, как дела?
— Хорошо, товарищ комиссар. Только один пулемет с той стороны, — Коробко показал в сторону фашистов, — неугомонный, остальные молчат.
— Не спится ему, — вставил хриплым голосом пожилой сибиряк.
— Вы ведь тоже не спите, — обращаюсь к нему.
— Разве можно! Русский человек один раз может только в дураках ходить.
— Лучше совсем не ходить в дураках.
— Что с возу упало, то пропало, товарищ комиссар. Это же война, а не игра. Что сделано, снова не повторишь. Один раз маху дали, никуда не денешься, факт. Но больше этому не бывать!
Словоохотливый старик сибиряк рассказал нам о своих наблюдениях за противником. У него сложилось убеждение, что фашисты не пожелают остаться битыми. Поэтому он и его товарищи держат ухо востро. Нам с Куликовым ничего не осталось, как разделить мнение сибиряка, похвалить за правильные выводы.
Всей группой ушли дальше и присели лишь у станкового пулемета. Матросы, что находились близко, проснулись и подошли к нам. Куликов извлек из кармана кисет и угостил их табаком. Раскуривая козьи ножки, матросы молча слушали наше сообщение о положении на фронтах. И опять я не мог утерпеть, чтобы не разобрать вчерашний случай. А подытожил беседу пожилой пулеметчик Лесных. Тот самый солдат-«шубник», который в день прихода «отбрил», как говорили тогда моряки, Федора Ершова — матроса с крейсера «Красный Кавказ».
— Что верно, то верно. Сплоховали вчера наши. За это и поплатились. Фрицы хитростью и числом взяли. Больно ловко подкрались... Но и мы в долгу не остались, товарищ комиссар. Живым-то ни один не ушел. В общем, получается так: наши дремать не будут, а они лезть, куда не просят, зарекутся! Это точно!..
Так мы прошли всю траншею. За разговорами и не заметили, как появились первые признаки рассвета, пришлось распрощаться.
Прощаясь у командного пункта батальона с Курносовым, я вынужден был еще раз возвратиться к инциденту на «Шипке». Порекомендовал вызвать каждого, кто в ту ночь находился на обороне «Шипки», и заслушать объяснения. А потом провести обстоятельный разбор этого необычного случая отдельно с командирами отделений, взводов и рот.
— Завтра о происшествии в вашем батальоне будет знать вся бригада. Иначе и нельзя!
Комбат и комиссар встали. Взгляд Курносова говорил: «Не оправдываюсь. Виноват. Готов отвечать и нести самое строгое наказание».
— В партии никому не делается скидок и строжайше взыскивается за ошибку... Но, принимая во внимание, что это случилось с вами впервые, что вы чистосердечно сейчас признали и осудили свои ошибки и, самое главное, делом, в бою исправили их, ограничиваюсь объявлением вам выговора.
Уже когда мы с Виктором Куликовым направились к себе, Курносов догнал нас и, увлекая меня в сторону, необычно быстро заговорил:
— Товарищ комиссар, дела с людьми у меня совсем плохи. Три-пять человек в день — это не пополнение. Они даже не покрывают третьей части того, что выбывает ежедневно из строя. А после возни с «Шипкой» — совсем... Убедительно прошу вас — помогите пополнить батальон.
По тому, как говорил этот, безусловно, храбрый и волевой командир, я почувствовал его тревогу. Но помощи обещать я не мог. Лишь выразил надежду, что такой комбат, как Курносов, сумеет поддерживать порядок твердой рукой.
Шагая по неглубокому, обвалившемуся ходу сообщения, я думал о том, что людей у нас действительно не хватает. Через пару недель совсем нечем будет обороняться, и гитлеровцы без больших усилий прорвут оборону. А этого допустить нельзя.
Часов шесть я спал в этот день как убитый. Перед обедом намеревался сходить в санитарную роту первого батальона. Там собралось много раненых, доставленных после ночного боя. Хотелось навестить товарищей, поговорить с ними. Но пришлось задержаться. Телефонист подозвал к аппарату. Комиссар второго батальона Кареев доложил, что командир роты лейтенант Леснов применил оружие.
— Как это получилось?
— Еще не знаю.
Я не смог удержаться, чтобы не сказать Карееву несколько резких слов. Они относились всецело к слабости воспитательной работы в батальоне. Приказал задержать Лескова и немедленно доставить его на командный пункт.