Комбриг своими большими черными глазами несколько секунд смотрел на меня с укоризной. Затем твердым голосом отрезал:
— И все же, комиссар, Леснова надо строго наказать! Один он нам погоды не сделает, а справедливость восторжествует. К тому же и суд другого приговора не вынесет.
— Суд, возможно, другого приговора и не вынесет. Это все верно. Но, кажется, Воронцев не представляет истинного положения у нас с командным составом. И вообще он далек от той сложной обстановки, в которой мы оказались. Каждый командир у нас на строгом учете, и любой из них дорог нам сейчас, как никогда!
Так постепенно, неторопливо, довод за доводом продолжал я обосновывать принятое мною решение и посланную председателю суда рекомендацию. Вместе с тем я сознательно медлил сообщать Константину Давыдовичу об этом. Хотелось по-товарищески убедить его, что лично я с ним согласен, а вот дело диктует поступить иначе, и таким образом склонить его к такому же решению.
— Конечно, один Леснов нам погоды не сделает, продолжал я. — Но кое-какую помощь, согласись со мной, он оказать может. Этот щупленький и горячий лейтенант, если я не ошибаюсь, очень дельный командир. У него сильная воля, ему не занимать решительности... Вот ведь ты больше, чем прав, когда говоришь: захваченный противником выступ с высоткой надо как можно скорее возвратить, иначе фашисты его укрепят. Атаки Морозова успеха не имели. Почему? А потому, что наступал по старинке, не подготовился как следует. Так и еще раз пять будет атаковать: положит половину батальона, а боевую задачу не решит. Не лучше ли возложить это на Леснова?
Насупившись, опустив глаза, Сухиашвили сел возле меня и задумался. Мысль использовать Леснова для выдворения фашистов с захваченной позиции явно поколебала его решимость, но, как показали последующие минуты, не до конца.
— Нет, комиссар, не могу согласиться! Рассуждения твои, конечно, логичны. У меня, откровенно тебе скажу, не поднимается рука и не откроется рот просить Воронцева не наказывать его строго. Если хочешь, делай это сам. Но меня уволь от этого.
К вечеру явился из Ореховки председатель суда Воронцев. Маленький, щупленький человек со старческой сутуловатостью вошел в блиндаж решительным, уверенным шагом. Молча поздоровались. Он пододвинул табуретку к столу и сел. Морщинистое, худощавое лицо, и без того несвежее, сегодня выглядело помятым и хмурым. Он, видимо, торопился, добирался к нам пешком, из-под незастегнутой шинели выглядывала помятая гимнастерка и слабо натянутая портупея.
Воронцев отличался сильным, независимым характером, был упрям и настойчив. Он немало уже пожил на свете, порядочно поездил, повидал людей, имел богатый профессиональный опыт. Судя по его скупым рассказам, он еще в годы гражданской войны был председателем военного трибунала одного из соединений Красной Армии.
В бригаде Воронцев зарекомендовал себя исключительно строгим человеком. К преступникам он не знал снисхождения и был беспощаден. Кроме того, это был храбрый, спокойный и хладнокровный в опасности офицер.
— Ну как жизнь у вас идет здесь, Андрей Сергеевич? — заговорил Воронцев негромко, но повелительно. По выражению его лица, интонации голоса я понял, что записку мою он получил, и она ему не пришлась по душе.
— Идет, бежит, а иногда и ковыляет, — ответил я.
— Да... — неопределенно отреагировал Воронцев и поморщился. — Записку мою получили?
Он некоторое время молчал. Потом резко сказал:
— Но из вашего предложения ничего не выйдет, Андрей Сергеевич! Суд наверняка сурово накажет его, и приговор будет утвержден немедленно в вышестоящей инстанции.
— Не сомневаюсь. И правильно. Я это вполне серьезно говорю.
Воронцев смотрел на меня широко открытыми удивленными глазами. Этих слов он не ожидал. Но военюрист был не из тех, чтобы сразу почувствовать облегчение. Нет, лицо его оставалось хмурым и сердитым.
— И все-таки Лескова я просил бы вас судить вечером сегодня же или в крайнем случае ночью и наказать его строжайше. Утром крайне желательно доставить его на КП. Он будет искупать свою вину перед Родиной на самом остром участке фронта.
— Да... Та же песня, — со вздохом разочарования выдавил он. — Но этого сделать я не могу!
Пришлось повторить те же доказательства, что и комбригу.