Он замолчал. Нарастающая бледность, прерывистое дыхание и быстро сохнувшие губы говорили, что силы оставляют его. Леснов собрал остатки сил, скрипнул зубами и быстро-быстро заговорил:
— Я все сделал... Приказ выполнил. Старался искупить вину...
Я коснулся его руки.
— Хватит, Леснов. Успокойтесь. Вам трудно говорить. Вы дрались храбро и честно. Возбудим ходатайство о снятии с вас судимости.
Он попил воды. Попробовал даже поднять перевязанную правую руку, но она ему не подчинялась. Не послушалась и левая.
Он прошептал:
— Передайте мою признательность и комбригу. Подлечусь и вернусь к вам обязательно! В долгу я... Мне воевать и воевать...
Когда на КП я рассказал комбригу о нашей последней есть че с Лесковым, он сожалел, что лично не смог попрощаться с ним.
— Честный он человек, ничего не скажешь. Конечно, по молодости, в горячности натворил дел. Но одумался. Раскаялся чистосердечно.
Вскоре снова с большой силой заговорила фашистская артиллерия. И снова застонала земля в расположении батальона Морозова...
Два подразделения из других батальонов мы перебросили защищать траншею на высотке. Три дня и три ночи еще шел бой на этом участке. Моряки устояли. Позиция, отвоеванная Лесновым и его людьми, была прочно закреплена.
Весь оставшийся день я находился под впечатлением последних событий. Я все время думал о Леснове. Он не оправдывался, совершив преступление, и не искал смягчающих обстоятельств. Признал всю тяжесть своей вины, был готов немедленно понести за это самое суровое наказание.
Вынесенный приговор щадит его, уводит от тюрьмы, предоставляет возможность исправить роковую ошибку. И он хочет доказать делом, что он не пропащий человек, что у него есть воля, силы, способности, храбрость, доказать свою полезность Родине.
Штурмовая группа под командованием Леснова блестяще решила боевую задачу. Непреклонная воля, поистине железная выдержка — все было у лейтенанта.
А главстаршина Щербаков! Живой портрет героя-потемкинца. Ни дать ни взять Вакуленчук! Его стремительная, ладно скроенная фигура с выглядывающей из-под ворота шинели тельняшкой и сейчас стоит передо мной. Представляю его в последние минуты жизни. Вот он лежит на дне окопа, лицом уткнувшись в землю, почти бездыханно. В его разгоряченной голове чуть-чуть теплится сознание. Но стоило ему услышать, что его товарищ погибает в неравной схватке, взывает о помощи, и он напрягает последние силы, с разбитым автоматом бросается на врага, сбивает его и ценой собственной жизни спасает товарища от неминуемой смерти! Подвиг этот совершил скромный русский человек.
Да, таких, как Щербаков, не перечесть. Они дрались, не щадя ни сил, ни жизни, защищая свою родную землю.
На седьмые сутки борьбы за траншею гитлеровцы предприняли еще четыре атаки. Моряки отбили их. Безымянная высотка осталась за нами.
Двумя днями позже Морозов сдал свой участок части из дивизии Панфилова и занял оборону в районе Холма. Теперь фронт обороны сократился, бригада была собрана в кулак и преграждала путь противнику по большаку не только на Холм, но и из Холма
5. Гибель Морозова
Весна. На деревьях буйно наливались почки. Звучной, ласкающей слух мелодией наполняли лес скворцы. Журчали ручьи. В густых зарослях догорал последний снежок.
И это бурное проявление жизни было контрастом той обстановке, что сложилась на нашем участке фронта. Особенно тревожили нас продолжавшиеся потери в людях. Мы не могли восполнять даже и пятую часть потерь. Офицеры штаба и политотдела дневали и ночевали на позициях.
Теперь редко оказывались вместе комбриг, военком и заместитель комбрига. Но когда выпадал такой счастливый денечек, то обычно после ужина у нас завязывалась дружеская беседа. Темы были самые различные. Старейший представитель офицерского корпуса нашей армии полковник Неминувший любил делиться воспоминаниями о первой мировой войне.
Слушая его рассказы о солдатских развлечениях в дни затишья, мы от души смеялись.
— Русский солдат, — говорил Неминувший, — всегда был сметлив. Уж сколько всего этого я в разведке насмотрелся! Помню, в девятьсот шестнадцатом году зимой был такой случай. Командованию нашему понадобился «язык». Видно, у австрияков, что окопались перед нашим полком, возня какая-то началась, — немного шепелявя и чуточку картавя, повествовал нам старый полковник. — Несколько дней кряду в тыл к врагу ходили наши разведчики. Возвращались с потерями и ни с чем. И вот как-то утром троих солдат — и меня в их числе — вызывает к себе наш Усач — ротный фельдфебель. Здоровенный детина, с широченными плечами, родом из-под Вологды. Осмотрев нас внимательно, он сказал: «Только от самого анерала пришел. Учитывайте! Сам, не кто-нибудь, собственной персоной призвал! Глядит на меня и сказывает: «Тебе хочу поручить «языка» раздобыть. Не раз ты выполнял мои приказы, надеюсь, и этот не хуже исполнишь. Как думаешь?» Так прямо и спросил меня анерал! Учитывайте! А глаза-то колючие у него. Точно кинжалы вонзились в меня! Соврать не даст. Насквозь всего видит. Что же, вы думаете, я самому палу скажу! Не знаю, мол, что получится, так, мол, и так, много дней ходили наши и все без толку? Нет, дудки! Так я не мог сказывать дивизионному командиру нашему. Я коротко выпалил: «Язык» будет, ваше превосходительство!» Анерал засмеялся погладил свои седые усы и говорит: «Такого ответа я и ожидал от тебя, Железнов! Спасибо. Порадовал! А то мне мои господа офицеры из разведки заладили одно: «Все пути закрыли. Бьемся как рыба об лед». Вот мы с тобой им и покажем, что не об лед надо биться, а делать, что требуется, с умом». Учитывайте! Так и сказал: «делать с умом». И посмотрел на меня своими кинжальными глазами. Помолчал немного и добавил: «А как уж ты сумеешь достать «языка», говорить не стану. Ты хорошо знаешь. Сколько и кого нужно из солдат — сам отберешь». Напоследок сказал: «Бог даст успеха». Учитывайте! Вот я и отобрал вас. Задача ясна?»