Вдалеке во многих местах еще полыхало. Кое-где видно было даже, как огонь пожирает верхушки деревьев. Один край неба был ярко-красным. Там кружились, отчаянно крича, стаи птиц. Наверно, вернувшись, они не нашли своих гнезд…
Под ложечкой мучительно сосало. Я пожалел о двух ведрах, полных меда. И все же голод не так страшен. Гораздо страшнее потерять дорогу. Я снова вспомнил о компасе, стрелка которого всегда показывала, где север. Но ведь отец здесь, и, значит, бояться нечего. Вот еще если б и Луок был с нами… Я совсем замечтался и вдруг почувствовал, что повязки, которой отец привязал меня к дереву, на мне больше нет. Наверно, она развязалась, и я нечаянно сбросил ее на землю.
«Бонг… бонг… крой, крой!» — вдруг раздалось прямо под моей веткой. Отец нарочно громко, чтобы испугать, крикнул: «Тигр!» — и птица тут же улетела. Я услышал запах паленого, какое-то шуршание приблизилось и затихло под самым деревом. Тигр!
Я забыл про голод, про опасность заблудиться в лесу и только со страхом всматривался в темноту. Мне вспомнилось вдруг, как однажды вечером приемная мама плела у очага вершу и рассказывала историю о тигре-привидении.
…Давным-давно жили муж и жена, дровосеки. Раз сели они вместе с сыном в лодку и поехали в лес за хворостом. Въехали они в одну протоку, а на берегу тигр, идет и идет за лодкой. Вдруг жена просит: останови лодку, хочу на берег. Муж и сын перепугались, давай в ведро колотить да кричать, чтобы тигра шумом отогнать. А он все никак не уходит. А жена кричит, на берег так и рвется. Мужу пришлось даже веревкой ее связать. Наконец подъехали они к тому месту, где хворост брали. Муж снял с жены веревки, и все трое вышли на берег и стали собирать хворост. Тигр от них просто отстал, а они думали, что он совсем ушел. Не ждали не гадали, а когда солнце почти село, вдруг, откуда ни возьмись, тот самый тигр. Бросился и схватил жену за горло. Муж и сын на него с косарями кинулись, еле-еле отбили тело. К тому времени уже стемнело и отлив начался, лодку с места не сдвинуть — обмелело все. Решили тогда они ночь здесь переждать. Разожгли костер и стали дожидаться зари. Тигр опять пришел и ходил вокруг в кустах. Началась ночь, поднялся плотный туман, костер стал постепенно угасать, а потом и совсем погас. Они забрались тогда на дерево от тигра. Взошла луна, и вот они видят: тигр покружит под деревом, потом станет на задние лапы и давай передними по стволу скрести. И только встанет, так начинает хохотать…
Отец, который тоже слушал, плетя веревки из бамбукового лыка, здесь не удержался и хмыкнул:
— Какая же ты трусиха! Веришь всяким россказням. Ведь на самом деле все не так было.
— Так, да не так! А как же тогда? — с досадой отвернулась мама.
— Да это просто такие птицы есть. Они выходят на охоту ночью, обычно садятся на высохшие деревья и ловят ящериц, хамелеонов и мышей. Вот такая птица и села неподалеку. Когда тигр стал прыгать на дерево, птица закричала: «Кхак… кхак…», а муж подумал, что это тигр-привидение. Крик этой птицы очень похож на человеческий смех. Многие пугаются, когда она вдруг среди ночи начинает кричать.
— А почему же жена на берег просилась, хотя тигр там был? Что ты на это скажешь? — Мама не хотела признавать себя побежденной.
— Это люди все насочиняли, чтоб в духов верили!
Нам с Ко эта история все же показалась тогда захватывающей…
Я почувствовал, как плечам стало холодно: опускался сырой плотный туман. Отец по-прежнему сжимал в руках арбалет.
— Отец, он уже под деревом…
— Знаю, сынок, не бойся!
Под деревом в сплошной темноте светились две яркие точки — глаза тигра. Чуть поодаль, где было немного посветлее, виден был тихонько шевелящийся кончик хвоста.
— Стреляй, отец! — дрожащим голосом торопил я.
— Ему до нас не добраться, пусть его!
Я с благодарностью и восхищением подумал об охотнике в лесной хижине. Ведь это он пропитал ядом стрелы, которые сейчас лежали в руке отца. Вспомнив о стрелах, я перестал бояться зверя, выжидающего под деревом.
— Эй, ты, пошел отсюда! — неожиданно для самого себя во всю мочь заорал я.
И вдруг тигр отпрыгнул в кусты и ушел. Сердце как барабан стучало у меня в груди; теперь я уже не знал, отчего оно так стучало — от еще не совсем прошедшего страха или от радости.
— Почему ты не стрелял, отец?
— Только три стрелы осталось. Остальные растерял, когда тебя нес. Наверно, зацепился за что-нибудь…
— Ничего, через несколько дней снова сходим к Дерзкому и возьмем еще!
— Я о нем как раз и беспокоюсь. Его хижина, наверно, дотла сгорела…
— Но почему же ты так ни разу и не выстрелил?
— Я же сказал: только три штуки осталось. Нужно поберечь, бывает опасность и пострашнее…
— Что же страшнее тигра?
— Враг! — односложно ответил отец и вздохнул.
Глава XIII
СМЕРТЬ ДЕРЗКОГО
Мы прожили в лесу три дня. Днем, чтобы утолить голод, собирали плоды аноны и искали мед, на ночь залезали на высокие деревья и, выбрав надежные, толстые ветви, привязывались к ним. Каждые два часа отец забирался на дерево повыше — посмотреть, не утих ли пожар.
— Ну, пожалуй, к реке уже пройти можно, — наконец сказал он.
— А как же мы найдем к ней дорогу?
— Да любая протока приведет. Вода из леса всегда в реку бежит. Пойдем по течению, и все…
И мы пошли, шлепая вброд по неглубоким ручьям, и только к концу следующего дня увидели верхушки деревьев, окутанные, как облаком, испарениями, поднимавшимися от воды. Там, в той стороне, текла река леса Уминь. Мы свернули наискосок по еще горячей золе и пеплу и после долгих поисков нашли наконец углубление, заполненное водой, где в день пожара спрятали лодку. Все вокруг было, деревья и кустарник стояли совсем обуглившиеся. Черепахи, большие и маленькие, не успели переползти лужайку и добраться до воды, как их настиг огонь, и теперь от них остались только панцири, холмиками выступавшие под пеплом. Большое, обуглившееся дерево еще дымилось рядом с тем местом, где была спрятана лодка. Верхний слой ряски и стрелолиста, которыми отец укрыл лодку, спалил огонь, а то, что было под водой, сварилось. Дохлые рыбы, креветки, водяные змеи, все покрытые толстым слоем пепла, плавали на поверхности воды, распространяя ужасное зловоние.
Я разделся, залез в воду, выбрал из затопленной лодки обгоревшие листья ряски и стрелолиста и стал вычерпывать воду.
— Укрывали от жары, а спасли от пожара. Вот повезло, да, отец?
Я пошарил на дне и вытащил весла, шест, помост — все было целехонько.
Мы с трудом протащили лодку по вконец обмелевшей протоке и поплыли, ориентируясь на верхушки деревьев над берегом реки. Вдруг в той стороне раздалась длинная автоматная очередь и затем несколько отчетливо слышных винтовочных выстрелов.
— Никак, десант… — встревоженно сказал отец.
— Что же нам делать?
— Все равно надо домой возвращаться!
Мы продолжали свой путь, отталкиваясь шестом. Оба берега протоки покрывал густой слой золы. Хижина Дерзкого превратилась в груду пепла, и, если бы не обгоревшие деревянные бруски дерева, идущие ступеньками от воды, я никогда бы не нашел следов его жилища.
К вечеру мы вышли в реку. Лес по левому берегу стоял все такой же зеленый, и в гладкое зеркало реки смотрелись белые стволы каепутовых деревьев. Я нырнул, выкупался. Отец ни одним словом не поторопил меня. Он сидел неподвижно, уйдя в свои мысли, уставившись на бегущую воду. Его неожиданная задумчивость заразила и меня. Несколько дней мы с таким нетерпением ждали возвращения домой, а теперь, когда дом был уже совсем близко, мне вдруг захотелось, чтобы время приостановилось. Может, это была инстинктивная боязнь возможного несчастья, случившегося с близкими, и желание отдалить страшную минуту.
Наконец мы, не сговариваясь, взялись за весла и стали грести к противоположному берегу. На реке в этот час никого не было. Сама река как будто стала темнее и шире, и у меня почему-то было такое чувство, что над ней неслышно витает смерть. На том берегу мы заметили какую-то толпу. Мы сильнее заработали веслами, направляя лодку прямо к ней. Оттуда отчалил двухвесельный ялик и пошел наперерез течению. Нас узнали. Мужчина, стоявший на рулевом весле, замахал рукой и закричал: