Теперь же я смотрю на Белоцерковского вживую. И его взгляд сильно отличается от того, который видела на экране.
Ну понятно, съемку нельзя сравнить с реальностью, но все же, первое осознание, которое мне приходит на ум — «А ведь он просто человек».
Не робот. Не железная статуя. Человек со своими слабостями, эмоциями. И сейчас он смотрит на меня так, что почему-то начинает щемить в груди. Уже собственные ощущения различаю с трудом.
— Здравствуй, дочь, — говорит Белоцерковский, не отводя от меня глаз.
Ощущение, будто и голос его звучит иначе, чем когда он только зашел в кабинет.
— Папа! — слышится пронзительный возглас Альбины.
Ожесточенный, возмущенный.
Поворачиваюсь. Вижу, как искажается лицо девушки. Стервозная маска словно бы дает трещину, обнажая совсем другие эмоции.
Кажется, она вот-вот расплачется.
— Я с тобой потом поговорю, — бросает Белоцерковский прохладным тоном. — Выйди, Альбина.
— Ты не можешь так просто…
— Выйди, — обрывает он.
Даже не повышает голос, не меняет тон. Но это короткое слово заставляет меня саму вздрогнуть.
Девушка со злостью смотрит на меня. Кусает губы, вероятно, сдерживая поступающую истерику. А после поднимается, выходит из кабинета.
Мы остаемся наедине.
Все заготовленные прежде фразы будто растворяются. В голове пусто. Даже не знаю, что тут можно произнести.
Ну пока понимаю только то, что точно нельзя начинать с чего-то в духе «помогите мне спасти мою сестру».
Напряжение есть. Однако еще сильнее нечто другое. Какое-то прежде неизвестное мне чувство.
Наверное, впервые оказываюсь настолько дезориентирована. Слишком контрастно воспринимаю Белоцерковского. Представляла его совсем иначе, а теперь все мои представления разбиваются о реальность.
— Ты вылитая мама, — вдруг говорит он, еще сильнее сбивая меня с толку, окончательно запутывая.
В этот момент раздается резкий грохот.
Заторможенно осознаю, что это дверь захлопнулась. Вероятно, Альбина задержалась на пороге, ожидая продолжения разговора. И такая у нее теперь реакция на слова отца.
Белоцерковский слегка морщится, бросая взгляд в сторону.
— Она твоя сестра, — выдает наконец.
— Она мне не рада.
— Это я решу.
И по его тону становится понятно, что если посчитает нужным, то Альбине придется радоваться. И вообще, придется делать все, что он сочтет необходимым.
— Я с ней еще поговорю, — добавляет он.
Рассеянно киваю.
Белоцерковский не отводит пристального взгляда от моего лица. И смешанные ощущения набирают силу.
— Вы так смотрите, — замечаю, не выдержав.
— Ты вылитая мать, — отвечает он хрипло, и в глазах появляется такое выражение, от которого внутри меня все будто переворачивается. — Я любил ее. Очень любил.
Возможно, прежде я бы в такое и не поверила, но сейчас…
— Я разное слышала, — говорю.
Он молчит. Только складка между его бровями становится глубже. Будто там пролегает горечь.
— Любил, Маша, — отвечает Белоцерковский. — Но… любовь у меня такая, что ей тяжело было. Я — такой.
Отрывисто говорит. Будто рубит. И тут, конечно, каждому слову невольно верится.
— Почему вы не нашли меня? — вырывается вопрос.
Похоже, я просто не успеваю вовремя прикусить язык и остановиться.
— Нашел. Но не стал вмешиваться. Чтобы не ворошить все, — хмурится. — Дал жене жить. Как она хотела. Ну считай, отпустил. А если бы я к вам приехал. Увидеть тебя вживую или…
Его челюсти жестко сжимаются.
— Сорвался бы, — говорит он. — Знаю себя.
Теперь у меня в горле что-то болезненно сжимается.
— Но если бы в вашей жизни что-то пошло не так, я бы сразу вмешался, — продолжает Белоцерковский. — Это не понадобилось. Ты выросла замечательная. Я тобой горжусь, Маша. Ты врач. Одаренный.
Повисает пауза, и я не представляю, что могу сказать. Внутри все словно бы сдавливает.
Нужно хоть как-то разорвать эту тишину.
— А ваша дочь чем занимается? — спрашиваю, только бы и дальше не молчать, хоть как-то переключить.