Теряю счет времени. Есть ощущение, будто проходит чуть ли не целая вечность. Но возможно, так размывается восприятие из-за стресса, а в реальности проходит минут десять.
Наконец, фургон тормозит.
Меня выводят, заставляя согнуться так, что вижу только асфальт и ноги в тяжелых ботинках.
Заводят в какое-то здание. Ведут по коридорам. После — вниз. По ступенькам. И снова — коридор.
Слышится звук открываемой двери. Тяжелый, пронзительный, скрипучий.
Меня толкают на деревянную скамью. Оставляют одну. Дверь с решеткой захлопывается.
Невольно обнимаю себя руками. Тут довольно прохладно. Сыро. Воздух спертый. И вероятно, от этого начинает мутить.
Поднимаюсь. Прохаживаюсь по… камере? Да, иначе это место трудно назвать. В этих застенках чувствую себя преступницей. Хочется верить, тут ошибка, недоразумение. Хочется, но не выходит.
Боюсь. Что будет дальше? Чем это все обернется для меня?
Ожидание тянется и тянется. Успеваю продрогнуть до костей. Руки и ноги леденеют. Начинают стучать зубы.
Будто назло все.
Пыталась спасти Лену, а теперь влипла сама. Неизвестно во что. Хотя меня должны отпустить. Я едва знакома с Белоцерковским. И…
Дверь распахивается. На пороге показывается человек в костюме. Молодой, в очках. Он шагает вперед, внимательно на меня смотрит.
— Здравствуйте, Мария Валерьевна, не буду ходить вокруг до около. Вопрос серьезный, поэтому нам лучше сразу перейти к делу.
Растерянно киваю.
— Что вы знаете о делах вашего отца? — спрашивает. — Как давно господин Белоцерковский готовил заговор?
— Заговор? — механически переспрашиваю.
Суть понимаю, но она едва ли укладывается в голове.
— Да, — следует спокойный ответ. — Ваш отец обвиняется в государственной измене.
56
Я успела прокрутить в голове разные варианты. Кроме того, который этот человек озвучивает сейчас.
Одна лишь формулировка оказывает эффект ледяного душа.
Государственная измена.
Это не укладывается в голове.
Конечно, я едва ли знакома с Белоцерковским, но именно такая версия полностью выбивается из впечатления, которое у меня успело сложиться про него. Отмывание денег. Коррупция. Какие-то темные схемы по уходу от налогов. Многое могу представить. Но не это.
Возможно, потому что именно Белоцерковский кажется мне частью давно установившейся системы.
Зачем ему разрушать то, что его самого держит на вершине?
Непонятно. Нелогично.
— Этого не может быть, — вырывается у меня глухой выдох.
— Почему? — невозмутимо интересуется человек передо мной.
Вероятно, следователь. Или… кто-то вроде следователя.
— Не знаю, — признаюсь прямо. — Мне кажется, он бы не стал чем-то таким заниматься. Просто не верится.
— Хотите сказать, вы не в курсе?
— Нет, конечно.
— И он вам ничего не рассказывал?
Вопросы звучат на полном серьезе. Без тени насмешки. Но если здесь знают, что я дочь Белоцерковского, то не могут не знать, что мы с ним сегодня впервые общались.
Или меня так проверяют? Прощупывают?
— Мы говорили в первый раз, — выдаю, наконец. — И такие обвинения звучат как шок.
— Но вы уже успели сделать выводы. Например, вы утверждаете, что ваш отец не мог участвовать в заговоре против нашего президента.
— Я ничего не утверждаю. Я…
— Вы довольно быстро меняете свое мнение, не так ли? — слегка усмехается, но глаза остаются абсолютно безэмоциональными.
Он открывает папку, делает какую-то пометку. Проходит вглубь помещения, присаживается за стол и кивает мне, предлагая занять место напротив.
Немного помедлив, присаживаюсь туда.
— Итак, Мария Валерьевна, полагаю, вы девушка умная, сделаете верные выводы, — продолжает он. — Самое лучшее, как вы можете поступить в сложившейся ситуации, это рассказать мне всю правду.
— Сегодня была моя первая встреча с Белоцерковским.
— Вы всегда так официально называете своего отца? По фамилии?
— Он не мой отец, — вырывается. — Ну то есть, биологически — да. Но мы с ним не знакомы.
— Вы же общались сегодня? Значит, знакомы.
— Да, но…
— Даже за несколько минут можно поделиться такой информацией, которая способна оказать критическое влияние. Чем с вами успел поделиться ваш отец? Или вам удобнее, чтобы я называл его «Белоцерковский»?
— Не знаю, мы просто…
— Да что же вы ничего не знаете, Мария Валерьевна, — ледяная усмешка.
— Вы же мне слова не даете сказать, — вылетает лишнее.