Так, медленно и утомительно протянулось время до самого ужина.
Отдавая распоряжения своему префиарию, относительно подготовки Азанет к встрече с высокопоставленным гостем, До Готт решил позволить себе некоторую вольность. Но даже и представить не мог, чем она для него обернется.
17. Пир во время чумы
Он покинул комнату спешно, даже не обернувшись, и оставил после себя пустоту.
Это было так неожиданно, ведь мужчина пугал Азанет до дрожи — своим взглядом, своей внушительной фигурой и непредсказуемым нравом.
Он точно играл с ней! Хотел свести с ума, снова и снова меняя правила, показывая разные чувства, желая запутать и окончательно лишить воли. Чтобы Азанет забыла где небо, а где земля. Чтобы он один остался для нее ориентиром.
Но девушка ликовала, что вовремя раскусила его коварный план и теперь не собиралась ни в коем случае сдаваться. Ведь есть то, чего командующий До Готт не получит, никакими уловками и угрозами — ее чистую душу, что следует единственному истинному пути.
При мысли об этом, пальцы Азанет сами потянулись к маленькому кусочку звездного неба, что теперь лежал на ее груди. Тяжелый, красивый камень на длинной платиновой цепочке завораживал переливами красок. Если смотреть внимательно, то в нем можно было увидеть вспышки звезд — маленьких искорок, сверхновых в глубоком космосе…
Отчего-то это украшение не вызывало желание сорвать его с себя и откинуть в сторону. До Готт сказал, что оно кому-то принадлежало… его возлюбленной? Или, что вероятнее, бывшей наложнице. И что же он, интересно, сделал с ней, раз хозяйке оказался не нужен такой красивый кулон?
Вспомнив о других наложницах, канувших в бездну чужих пороков, Азанет с отвращением посмотрела на маленькую белую коробочку, на краю деревянного стола. Все, что осталось от цифии Беаты.
Нет! Пожалуй, она не притронется к тем вещам, даже зная, что женщина не успела ими воспользоваться. Достаточно было и того, что несчастная просто касалась их…
А что, если и ее, Азанет, в конце ждет именно такая судьба? Что, если после всего кто-то сложит в маленькую белую коробку вот этот, подаренный ей кулон, флакон духов и еще пару безделиц — и то будет всем, что от нее останется в этом мире?
Из грустных мыслей ее вывел шум открывшейся двери — в комнату с недовольным видом шагнул Коук, а сразу за ним…
Азанет от чего-то задержала дыхание, увидев, как порог следом за префиарием переступила невысокая светловолосая женщина в таком же, как и у нее самой, алом шелковом платье.
Цифия офицера Мон Арро была не молода, но первым следам возраста — морщинкам в уголках глаз и губ, — было не скрыть ее природной красоты. Тонкий стан, нежный овал лица и взгляд, такой застенчивый, добродушный — красавицу хотелось разглядывать, подмечая все новые и новые детали ее светлого образа.
— Все, как всегда в последний момент! И на кого вся надежда? — Проворчал Коук, сваливая на кровать перед Азанет какие-то свертки и коробки. — На меня! Будто я не префиарий, а волшебник из сказки! Ну, что так смотрите, госпожа? У нас меньше часа на то, чтобы помочь вам не опозорить командующего. Вы же помните, что будет, если не станете прилагать к тому усилий?
Хрупкую блондинку звали Тааэлью. Она не говорила ни на каком другом языке, кроме имперского, что безмерно удивило Азанет.
Коук путанно объяснил, что цифия родилась на территории империи и некогда была свободной женщиной, при том из уважаемого рода торговцев или даже промышленников. Но ее отец оказался втянут в громкий коррупционный скандал и мало того, что был разорен, но еще и объявлен предателем.
Таэль потеряла все; родственники отреклись от нее, спасая собственных детей от позора и семьи от краха, а отец казнён. После чего взрослая, не успевшая найти себе достойного мужа Таэль, ее мать и младший брат были лишены гражданства и проданы с молотка, как рабы. Тогда-то, три года назад, ее и приобрел офицер Иво Мон Арро.
Азанет поспорила бы с тем, насколько это удача — быть лишенной прав и навсегда разлученной с родными, но прикусила язык, подумав, что у нее, в отличии от Таэль, нет и малой надежды увидеть любимых людей живыми еще хоть раз.
Между тем, блондинка не выглядела разбитой или подавленной. Наоборот, она с удивительной легкостью двигалась, улыбалась и смеялась, будто и не случилось вчера то… что случилось.