Философ погружается в задумчивость:
— Но есть же у меня доброжелатели среди придворных?
— Есть, — соглашается Гримм. — Князь Нарышкин считает тебя мудрейшим из мудрейших. К несчастью, он всем рассказывает, что ты сделал из него атеиста. Теперь он проповедует при дворе свои новые взгляды: предлагает отобрать у церкви все соборы и позакрывать монастыри.
— Ох уж этот князь…
— На твое счастье, во дворце его держат за дурачка, поднимают на смех — и все. Но, значит, смеются и над тобой.
— Что дурного в смехе? Говорят, это лучшее лекарство.
— Дурно то, что у лекарств есть скверное обыкновение убивать того, кто на них полагается.
— Надеюсь, Бецкой на моей стороне? Ведь это он меня сюда привез.
— Да, и это существенная поддержка. Увы, мотивы его у большинства придворных не вызывают сомнений. Они убеждены, что он с выгодой продал добрую половину картин, присланных тобой из Парижа.
— Никогда не поверю. И княгиня Дашкова тоже любит меня.
— Любит, — сказал Гримм, — беда в том, что в Петербурге не могут смириться с ее французскими шелками, ирландскими безделушками и лондонскими духами. Ее вскоре вышлют в Сибирь или отправят в Москву.
Философ хмурится.
— Вижу, что жизнь при дворе действительно полна забот и огорчений.
— Абсолютно верно, — сочувственно подтверждает Гримм. — Теперь ты понимаешь, что мне тоже приходится нелегко, и зря ты всякий раз обливаешь меня презрением. Ты каждую минуту должен быть начеку, иначе мигом разоришься, а то и лишишься головы.
— Утешил, нечего сказать! Но все равно спасибо, Мельхиор. Надо же на самом деле представлять, кто тебе друг, а кто враг.
— Еще бы. Но помни, что главные проблемы поджидают тебя не в Петербурге, а в Потсдаме.
— Король Фридрих. Только не жди, что я начну превозносить его. Он всю Европу взбаламутил. Все философы ненавидят этого вояку и тирана. Он присвоил себе титул «Король-философ», но правильней будет «Король-кровопийца».
— Самый могущественный из европейских государей, — поджимает губы Гримм, — с ним нельзя вести себя подобным образом. Он сзывает к себе всех сколько-нибудь известных в Европе людей.
— И что в результате? Взгляни на беднягу Баха. Император разломал его орган. Как бы то ни было, я успел основательно разобидеть его.
— Я советовал тебе остановиться в Потсдаме.
— Ты сказал, что я выставлю себя безнадежным глупцом!
— Верно. Но лучше быть при дворе шутом, чем врагом. Сам видишь, чем это кончилось.
— Чем же?
— Вместо Потсдама ты поехал в Дрезден, который Фридрих только-только кончил обстреливать. Более вызывающего поступка и придумать нельзя.
— Хорошо, что Фридрих, со всеми его обидами и планами мести, далеко отсюда.
— На расстояния не рассчитывай. Ты написал для Ее Величества некое произведение — «Дневной сон философа Дени Дидро». Атаковал императора напрямую. И через несколько дней текст оказался у него в руках.
— Каким образом?
— Половина здешних придворных работают на Фридриха, когда не трудятся во имя собственного обогащения.
— Но что он может мне сделать? — пожимает плечами Дидро.
— Поверь мне, все, что угодно. Для начала он разослал по всем европейским журналам рецензии на твои книги. Под псевдонимом, разумеется. В них говорится, что твои сочинения — вредоносный плагиат, к тому же абсолютно нечитабельный.
— В логике он не силен. Какой вред от книги, которую нельзя прочесть? И как обвинять за содержание книги автора, если он позаимствовал его у кого-то другого?
— Дело в том, друг мой, что Фридрих мнит себя философом, и он самый мстительный монарх в Европе. Он намерен послать эмиссаров к Ее Величеству и разоблачить тебя.
— Как кого?
— Как лжефилософа. Шарлатана. Безбожника, который в Лейпциге пытался привлечь к себе внимание, разгуливая по улицам в красной ночной рубашке.
— Чепуха, она желтая. Могу показать, если не потерял.
— А также императрицу предупредят, что ты французский шпион.
— Эту басню ей уже рассказали. Дюран навязал мне королевское послание и велел передать царице. Письмо она отправила в огонь, а посла — восвояси.
— Оказавшись в Версале, он доложит Его Светлейшему Величеству, что ты гнусный предатель и виселица по тебе плачет. Так что ты опять совершил тактическую ошибку.
— Подскажи же, как мне быть, Мельхиор, — умоляет Философ.
— Во-первых, не упрямься и по дороге домой заверни в Потсдам. Тем более он и впрямь по пути.
— Что-о?! Ведь, по словам Фридриха, я шарлатан, плагиатор и разгуливаю в ночной сорочке.