– Уже нет, – ласково ответил я и нежно коснулся губами ее бледной шеи. Не отрываясь, двинулся выше к щеке и, наконец, поцеловал ее губы. Кира обняла меня, издав приглушенный протяжный стон от касаний моего холодного торса к ее теплой коже…
– Ты не будешь с ней знакомиться? – не оборачиваясь, спросила Кира.
Я сидел за столом и наблюдал, как ее кудрявые, собранные в хвост волосы забавно подпрыгивают в такт суетливой беготне по кухне.
– Не знаю. Мне бы просто на нее глянуть… Меня больше другое интересует. Твой папа потом не будет искать меня по всему сектору с плазмовиком наперевес?
Она засмеялась:
– А я‐то думала, что такой бесстрашный парень, как ты, не сдрейфит!
– Что-о-о? Кто сдрейфил? Это я‐то сдрейфил? Женщина, о чем ты вообще? Да я…
– Знаю-знаю. Все вы так говорите!
– Ах ты ж! – Вскочив со стула и схватив ее, визжащую от смеха, за талию, я прильнул к нежным вишневым губам поцелуем. Она счастливо обняла меня в ответ, чмокнула в щеку и отстранилась. Голос девушки был обманчиво спокоен:
– Не будет. Мы с ним плохо ладили. Он все норовил меня перевоспитать, не одобряя ничего из того, что я делаю. Прямо позор на его голову. Как же, дочь-активистка! – Последние слова прозвучали сердито, и она притихла, о чем‐то задумавшись. Я развернулся, собираясь спрятаться в ванной, чтобы умыться и не выслушивать очередную историю из жизни, но было уже поздно.
– Мама настояла, чтобы мы провели день вместе. Отдохнули, развеялись, съездили куда‐нибудь… Я умоляла его свозить меня в Планетарий, а в итоге мы просто поехали к нему на работу, – горько усмехнулась она. – В тот же день, пока нас не было, полная сил и здоровья Радоуцкая Евангелина упала в ванной и, разбив голову, умерла в ужасных мучениях. – Она тихо всхлипнула, вытирая слезы и отвернувшись к окну. Я понял, что отсидеться и отмолчаться не получится.
Вскочил, переборов свое желание провалиться сквозь землю, и поспешил обнять ее. Кира вцепилась в мои плечи и, дав волю чувствам, зарыдала, спрятав лицо на моей груди. Боль потери была совсем свежа, ведь с того громкого случая прошло всего несколько месяцев. И кому, как не мне, было хорошо известно, что осознание чьей‐то смерти может тревожить неимоверно долго. Годы… А то и всю жизнь.
Проблема не в умерших, нет. Проблема в живых. Мы скучаем по тем, с кем фраза «Доброе утро» была чем‐то большим, чем просто слова. По тем, кто скучал при каждой разлуке, кто был искренне рад любой встрече, с кем хотелось всегда быть рядом, дышать одним воздухом, есть один бутерброд и смотреть на один и тот же пейзаж… И искренне наслаждаться такими минутами. Вот он, твой человек. Был… А теперь его нет. Ты больше не побежишь его обнимать, проснувшись, не скажешь: «Доброе утро». Его больше нет, и теперь это только твоя проблема. И никто тебе в этом не поможет.
Я решил, что сейчас будет правильным рассказать ей что‐то подобное из своего прошлого.
– Послушай… Я видел, как мою мать убили. И видел, как собирались казнить отца, – неуклюже начал я. – Я понимаю твои чувства, Кира. Если ты испытываешь вину, в которой тебя убеждает твой отец – а я уверен, что он убеждает, – то посмотри на меня: я‐то на самом деле был причиной смерти родителей. Я знаю, что такое смерть близкого человека. И, знаешь, я думаю, из-за того, что я видел это, я очень долго не мог вспомнить ее лицо. Мне было очень стыдно. Она снилась мне каждую ночь, каждую… Но лица я не видел никогда.
Девушка завороженно застыла, подняв на меня красные от слез глаза, и изумленно прошептала:
– Это ужасно…
Я поцеловал ее в макушку, прижав к себе.
– Нет, я уже не так сильно переживаю. А вот завтрак сгорел, это да… – спокойно ответил я.
Лукавил, конечно… Я очень сильно переживал. Истинные намерения отца и причина его казни стали известны мне совсем недавно, и периодически я хотел спрятаться куда‐нибудь и реветь, пока не помру от тоски по любящим родителям. Но вместо этого мозг, включая защитную реакцию, чтобы обезопасить себя от тяжелых мыслей, толкал тело заняться хоть чем‐то, влезть хоть куда, лишь бы не думать об этом. Кажется, я даже не боялся, а иногда и сам искал смерти. Чтобы вляпаться во что‐нибудь, погибнуть за самое что ни на есть правое дело, да еще и улыбаться при этом – мужественно так и по-геройски. Чтобы Ришель ревела. Ревела и сожалела о том, что так обошлась со мной.
В такие моменты я ловил себя на мысли, что снова позволяю своим пламенным мечтам натянуть на глаза розовые очки романтики. Словно обиженный ребенок, у которого мама отняла конфетку, чтоб заставить съесть сперва целую тарелку супа.
Я вдохнул аромат волос Киры. Девушка была на целую голову ниже меня, ее макушка едва касалась подбородка. Мне нравился этот запах, нравилось вот так обнимать ее, желая укрыть от всех невзгод, нравилось, когда она мягко опускала ладони на мои плечи и утыкалась лицом в мою грудь… Ммм, этот сладкий и манящий запах карамели…