Я молча переваривал происходящее, все еще надеясь проснуться от этого кошмара. Голова гудела от наплыва информации. Глухой голос Наты звучал так, будто доносился из-за стены:
– Ты даже не представляешь, какие дела творятся в стенах правительственных зданий. Не знаешь, как многим, кто видел, что происходит здесь, все это осточертело. У нас много союзников даже среди жителей «зажравшегося», как ты говоришь, пятого сектора.
– Ну конечно. Они ж не вкалывают по восемнадцать часов в сутки, пытаясь заработать кусок хлеба, не возделывают поля, не разводят скот… Чем им еще заниматься‐то?
Она на миг налилась яростью, готовая взорваться, но выдохнула, справляясь с собой, и продолжила:
– Из их семей пропадают люди, и никто их не ищет. Против хороших людей, не согласных с Мирой, фабрикуют дела. Многих детей знатных деятелей спускают до уборщиков, а то и вовсе до первого и второго купола.
– Какая жалость, – с сарказмом произнес я, приподняв левую бровь. – В первый и второй ссылают, ай-яй-яй. А вы чего? – Я поднял глаза на мнущуюся у двери Марго.
Интересно, а что она здесь делает? Революция, скорее, дело Ришель. Она настоящий воин, но сейчас стоит молча, словно абстрагируясь от всего. На минуту, всего на минуту я подумал, что, может, она сейчас находится в прицеле снайпера? Ровно до момента, когда она решится высказаться… и не успеет, ведь пуля быстрее человеческих слов. Не думаю, что кто‐то успевал закончить монолог, если этого не хотел сам убийца.
Ришель переводила взгляд с одного на другого, будто наблюдая. Я не сомневался, что она знает гораздо больше того, о чем сейчас рассказывали. Или, во всяком случае, догадывается. А вот Марк был абсолютно уверен. Уверен в каждом слове Наташи, в каждом ее вздохе и дышал этой революцией вместе с ней.
– Мне надо подумать, – медленно проговорил я.
– Чего тут думать‐то? – возмутился Марк, чуть подавшись вперед. – Уж тебе‐то чего бояться? Даже если подстрелят – не умрешь же!
– Ох, да заткнись… – начал я, затем, вспомнив умственные характеристики товарища, махнул на него рукой. Что его невероятно взбесило.
– Ты размазня, Дюк! Где тот Белый Дьявол, чье имя заставляло трястись всех от страха?! Где он?!
– Умер, Марк! Умер. Отвали, а! – тут уже в ответ вспылил я.
– Из-за этой тупой девчонки?! Как ты ее называла, Рише? Космос?! Из-за нее, да? Из-за какой‐то юбки?!
Я вскочил, скрипя от злости зубами, и врезал ему изо всех сил. Но Марк был готов. Еще бы! Он прекрасно знал, что такие слова не сойдут ему с рук. Чертов придурок. Я промахнулся.
– Ну что ж, я думаю, для первого собрания достаточно. – Наташа вскочила между нами с кривой улыбкой, пытаясь нас разнять. – Покалеченных нет, что уже хорошо.
Я проводил гостью до лестничной площадки. Мои слова о Мите, видимо, ее задели, потому что она резко обернулась перед уходом и, схватив меня за руку, взглянула в глаза:
– Дюк, не подумай… Правда, я так редко подпускаю к себе людей. Митя на установке очень много болтал про сестру, обещал познакомить. Сначала я согласилась, чтобы просто посмотреть, как он из этого выпутается. Ну и еще потому, что знаю тебя, а он твой друг. Я была уверена, что ты не держишь рядом с собой плохих людей. – Она сделала паузу. – Окружающие люди формируют нас как личностей. Я подумала, что тебя окружают люди, похожие на тебя. Но на тебя он не похож… Ты куда мужественней, а он ведет себя как мальчишка. Но… честно, с ним мне хорошо, я прошу тебя, не думай так обо мне.
Она крепко обняла меня, а я в ответ едва коснулся ее талии и почему‐то представил, что трогаю не девушку, а бомбу, с которой она у меня теперь ассоциировалась.
Когда я закрыл дверь, квартира на мгновение напомнила мне клетку. Возникло неприятное чувство, что Ришель скрывает от меня еще что‐то.
– Почему ты не предупредила меня? – мой голос разорвал наступившую тишину, когда мы остались вдвоем.
Рише опустила руку с тарелкой в раковину, негромко стукнула ею о кран. Она знала, что врать не стоит и что отмазки я тоже не хочу слушать. Она знала, что я жду объяснения причин. Но все опять клином сходилось на беспокойстве обо мне:
– Потому что не хотела. – Она повернулась, уставившись на меня прямым взглядом. – Я не хочу революции. Я боюсь! Это не ты каждый раз зашивал дорогого тебе человека! Это не ты сидел рядом с бездыханным телом, молясь всем богам! И ты умрешь, Дюк! Умрешь! Тут, в стенах этого купола, причем самым мучительным способом!
Я молча подошел к ней и нежно обнял. Все обвинительные слова вылетели из головы. В тот момент я думал только об одном: все плохое когда‐нибудь заканчивается. Как, впрочем, и хорошее. Наверное, мне не стоило оживать. Хотя бы ради нее. Ее отчаяние прошло бы спустя какое‐то время, и она зажила бы той счастливой жизнью, которую заслуживает. А я остался бы лишь воспоминанием.