В этот радостный день
К приходу гостей он будет в порядке. Что бы ни произошло, к столу, за которым соберутся близкие, он подойдёт чистым, спокойным и опрятным. Одетон будет, как всегда, с иголочки. Иначе как же? Вскоре ему не понадобятся ни дорогой костюм, ни расческа, ни отчеты бухгалтера о финансовом состоянии «A-construction». Очень скоро ему вообще ничего не будет нужно.
Дулат в очередной раз справился с кашлем, вызвавшим рвотные позывы, и сплюнул в раковину. Сколько воды уже утекло, а алые завихрения всё продолжали кружиться у самого слива, никак не исчезая в нём. Поток вырывающейся под напором воды, словно нарочно хотел оставить на стенках умывальника вечное напоминание о минувшей и грядущей трагедии. Никогда раньше Дулат не видел столько крови, оттого считая, что не выдержал бы подобного зрелища, но всё оказалось не таким уж и страшным. Он сунул голову под струю и едва не взвыл – показалось, что ледяной кол пронзил затылок. Уж лучше бы так оно и было. Ведь он лишился всего. Не в одночасье, но капля за каплей, день за днем, один тяжелый вздох за другим. Благополучие, финансовый успех, счастливая, на взгляд сторонних наблюдателей, семейная жизнь, да даже стены особняка – всё держалось лишь на хлипкой вере в их подлинное существование. Никто не знал правды и знать не хотел. А нужно было лишь копнуть чуточку глубже, чтобы столкнуться с пугающей пустотой.Всё сгнило изнутри, и произошло это не вчера. Остальное было иллюзией. Теперь же не стало и её.
Однако, к приходу гостей все будет порядке.Как был в порядке и Дулат, спустившийся в гостиную в седьмом часу вечера.
- Давно мы не собирались вместе, - обратился он к сидящим за столом, но глядя не на них, а рассматривая выставленные на домашнем баре напитки. Дорогой виски, элитные вина, приобретенные на аукционе, и к которым никто не прикасался – они служили лишь доказательством возможностей проживающих здесь людей.
Выбор пал на Шеваль Блан, которым Дулат и наполнил свой бокал.
– Сегодня я позволю себе немного вольности. Когда, если не сейчас?
Сделав глоток, он осторожно опустился на стул во главе стола – его извечное место как за семейной трапезой, так и на совещаниях, и на званых вечерах, и при проведении благотворительных мероприятии, и в сотнях других мест, где он быть не хотел, но, в силу своего статуса, а может из-за своей неспособности говорить «нет», был обязан присутствовать мучительные 20 лет, изо дня в день, из года в год, из одного общества лицемеров в другое.
- Надеюсь, хоть сегодня вы меня выслушаете.
Будь этот день обычным, то совладать с собравшейся пятеркой стало бы делом непосильным, но день был особенным и это, казалось, понимали все, терпеливо выжидая. Дулат зачем-то кивнул. Затем еще и еще, и продолжал кивать, будто снова и снова пробуждался от микросна, пока, наконец, не решился продолжить свою речь:
- Да уж. Я столько лет пытался вставить хоть слово в вашу бесконечную болтовню, ссоры и споры, вечные склоки, что теперь, когда вы все молчите, я даже не знаю, что сказать, - он выдавил из себя улыбку, но она лишь добавила трагичности его словам. – То есть, я-то знаю, но вот с чего начать – вопрос сложный. Я просто попытаюсь быть честным.
Он провел языком по тонким, почти невиднымгубам, вобрал их внутрь, а затем резко разжал, издав, при этом, неприличный звук.
- Пвах! – Дулат засмеялся, глядя на женщину, потратившую большую часть своей жизни на то, чтобы казаться моложе своих лет. В шестнадцать она хотела казаться девочкой, едва вступивший в пубертатный период, в тридцать вела себя как школьница, а в сорок два притворялась, будто только вчера окончила университет. В ход шла хирургия, косметика, глубокие декольте и облегающая одежда, подсмотренные и скопированные у современной молодежи манеры и, конечно же, хорошо отрепетированный у зеркала взгляд невинной овечки.
– Прости, Айнурочка. Я знаю, как тебя злит, когда я дурачусь. И знаю, что ты сделаешь - набросишься на меня за то, что я «пержу ртом» - так ты это называешь? Скажешь, что я выгляжу идиотом, когда позволяю своему внутреннему ребенку повелевать мной. А это всего лишь звук, Айнурочка, и ничего более. Пвах! Всего лишь звук, как если бы я хлопнул в ладоши, - и он не поленился тут же сделать это. – Разве где-то сказано, что нельзя хлопать в ладоши в кругу близких, или пердеть ртом, сидя за ужином в собственном доме, построенном кровью своей и потом?