Ей повезло: она сломала руку, остальные синяки и ушибы были не значительны. Несколько порезов и небольшое сотрясение мозга, сопровождающееся головной болью, тошнота — всё. В крови у неё обнаружили алкоголь и это грозило последствиями. Машину было жалко. И как её угораздило: в такую погоду, ночью, за городом? Она не помнила.
Проблема состояла в том, что она не помнила. Последние месяцы были напрочь вычеркнуты из памяти. Врач сказал, что память постепенно вернётся, стоит лишь начать с самого яркого воспоминания. Но это только звучало просто.
Андрей приехал в больницу, как только узнал. Весь перепуганный, взъерошенный, и начал её отчитывать.
— Говорил тебе, не гоняй! Почему ты никогда не слушаешь, что я тебе говорю? Всегда одно и то же — я знаю, я всё знаю... Если ты ещё раз сядешь за руль, ты меня потеряешь…
Он замолк и испуганно посмотрел на неё. Она видела в его глазах какое-то необычно застывшее выражение, какое-то виноватое выражение, будто он винил себя в произошедшем, будто боялся того, что сейчас сказал. Он замер на несколько секунд, осознавая свои слова, и сказал правду:
— …или я потеряю тебя.
Всё было так очевидно: у него был брат, он любил быстрые машины и поплатился за это. Забыть такое невозможно и вот Ева — такая же, как его брат — села в свою машину и разбила её вдребезги. Это она виновата.
Его лицо было таким бледным, что сливалось с белой больничной стеной. Он тяжело дышал и не сводил с Евы глаз. Она никогда не видела его таким беспомощным и растерянным. Он плакал. Никогда она не видела, чтобы он плакал. Столкнувшись со своим главным кошмаром лицом к лицу, он оказался обычным человеком, беззащитным и голым перед самим собой.
Андрей подошел и обнял её. Осторожно, чтобы не причинить боль, он прижал её к себе, насколько это было возможно и поцеловал. Они долго сидели так: ничего не говорили друг другу, не задавали бессмысленных вопросов, не требовали ответов. Он и она — наедине со своими страхами. У них было время на всё и не было времени ни для чего. В эти минуты, Ева чувствовала, что обретает нечто важное, ей казалось, что только сейчас всё возможно, что нет никаких преград, нет пределов, отделяющих их друг от друга. Он и она. И Ева точно знала, что вместе они справятся со многим.
И вдруг, как вспышка, что-то засветилось в памяти, но тут же погасло. Эта сцена что-то напомнила ей. Мысль больно кольнула сердце, она сделала усилие, но ничего не вспомнила, после чего уткнулась носом в его плечо. Она была жива, он был рядом. Это главное — счастье.
Несколько лет назад.
— Стоять! Ван-Гоги-Дали, хреновы, чёрт вас дери...
Где-то позади раздавались крики, но Ева не останавливалась. Она легко сбежала по лестнице, пронеслась по этажу и нырнула в кусты. Остальные ребята разбежались по сторонам - теперь каждый за себя. Трое полицейских не могли бежать за всеми, но ей не повезло, один из них выбрал и преследовал её. Больше всего было жаль краску, что осталась в здании, хорошая краска стоит денег, да и задумка не была закончена, откуда эти придурки только взялись здесь ночью на территории заброшки... Вероятно, пьяный сторож очухался и вызвал полицию, услышав тусовку где-то на крыше. Сплошной облом.
Ева готовилась к этой ночи искусства целый месяц. Сначала было выбрано место – за школой было красивое старое заброшенное здание с идеальной для исполнения замысла стеной. Потом настало время эскизов и десятка нарисованных и, аккуратно вырезанных трафаретов. Всё это предполагалось наносить поочерёдно слоями, закрашивая нужным цветом каждый трафарет.
Ева предпочитала творить на философские темы, изображая сюжеты о смысле жизни, безысходности, войне, равнодушии – всего, что волновало её душу. Так же она обожала политические карикатуры, которые появлялись в городе, как насмешка и возмущение, по мере того, как появлялись новости об очередных бредовых законах и нововведениях. Подписывалась она, как «Живая» и это имя было у всех на слуху.
Ева была замкнутым тихим ребёнком, не стремилась выделяться и предпочитала одиночество. Она запиралась в комнате, рисовала "каляки-маляки" и сочиняла стишки. С возрастом ничего не изменилось. Только "каляки-маляки" с принцессами превратились в серьёзные рисунки, а стишки про бабочек сменились бунтарскими текстами. Всё это было выражением высоких чувств и протестом против несправедливости.