Тихо играла музыка. Мягко ступая на носочках, как кошка, Ева кралась в комнату, что теперь называлась её спальней. Но, подойдя к двери, она увидела там Соню.
Она стояла возле зеркала в синем шёлковом платье Евы и рассматривала себя. Рядом на столике Ева видела начатую бутылку красного вина, чуть подальше расположился бокал со следом от её помады.
Ева поражалась тому, как "надзирательнице" идёт чужое платье. Словно, для неё сшито. Словно, это Ева стояла там возле зеркала. Она была прекрасна. Настолько, что Еву тошнило от одного вида на это зрелище.
И вдруг, Соня заметила подругу. Ева видела, что отражение в зеркале улыбается ей, смотрит в упор. Её не смущало то, что Ева застукала её в своём платье. Соня обернулась, шёлк заиграл на свету.
— Привет, — сказала она. — Прости, но я никак не могла удержаться! С того момента, как увидела это платье, просто влюбилась в него.
Ева смотрела на неё, как на привидение. Даже нет, она смотрела куда-то сквозь неё, не узнавая своего голоса.
— Тебе идёт, — говорил голос. — Очень. Хочешь, я подарю тебе это платье?
И Ева подарила. Она не собиралась ничего дарить, просто что-то приказывало ей говорить это, и она говорила. Ева была чужой себе в этом чужом доме. Ей оставалось лишь покоряться какому-то неведомому голосу, приказам внутри себя. Но она собиралась положить этому конец.
— Я хочу спать, ты не против? — автоматически, будто повторяя за кем-то в голове, выговаривала она, разбирая постель.
— Нет, конечно, ложись.
И Соня двинулась к двери, подметая ковёр, синим шёлковым шлейфом. Но вдруг остановилась.
— Да, кстати, — сказала она. — Пока тебя не было, Андрей заходил. Забрать какие-то вещи.
Ева замерла. Что-то щёлкнуло в груди. Наверное, это сердце на минуту притормозило.
— Он не придёт больше. — Холодно сказала она, и голос разлетелся по воздуху чужой комнаты.
Соня не была удивлена и ничего не опровергала, не задавала вопросов и не переубеждала. Она знала.
— У него другая, верно? — спрашивала Ева, взбивая подушки.
Соня потопталась на месте минуту, достала из сумки что-то и бросила на постель письмо.
— Прости. — Выдавила она с каким-то наигранным сожалением. — Я просто не знала, как сказать это раньше. Твой врач сказал с этим помедлить. Всё это только ухудшает твое состояние.
А каково её состояние? Что это значит, «ухудшает»? В каком смысле? Ева продолжала возиться с подушками, но теперь она делала это, будто избивала их, выплескивая свои чувства наружу. Соня подошла и, дотронувшись до руки подруги, остановила этот припадок.
— С тобой всё нормально?
И снова остановка. Ева застыла на минуту, потом стянула с себя джинсы и забралась в кровать. Она отвернулась от Сони, не желая видеть её лицо. Глаза "надзирательницы" всё ещё задавали этот дурацкий вопрос. Как может быть что-то нормальным, когда твоя жизнь летит к чертям?
— Он написал тебе письмо, представляешь, в наше время кто-то ещё пишет бумажные письма, это так романтично… — И её лицо игриво расплылось в улыбке. Соня достала откуда-то белый конверт и положила его на подоконник. — Я оставлю это здесь…
— Уходи, — еле-слышно произнесла Ева, сдерживая слёзы.
— Ты уверена? Хочешь, поговорим.
— Убирайся! — закричала Ева и сжалась в комок под одеялом.
Соня подобрала бутылку вина со столика, свой бокал и, размахивая синим шлейфом в воздухе, как голливудская кинозвезда пятидесятых, грациозно покинула комнату, которая отныне называлась спальней Евы.
ГЛАВА 20 АНДРЕЙ
Год до аварии.
Если тебе пришлось унижаться однажды, знай — ты не встанешь с колен. Это твоя персональная зависимость, твоя ломка.
Андрей пришёл в клуб и отдал Толстяку отцовские деньги. Тот всё проверил, скользко улыбнулся и протянул:
— Это хорошо, очень хорошо. Но, видишь ли, моральный ущерб очевиден.
Внутри у Андрея взорвалась бомба, но снаружи, он оставался спокоен. Руки чесались, так хотелось ему врезать. Но это было бы большой глупостью, поэтому он просто стоял, и в нём таяло последнее самоуважение к собственной персоне.