— Поцелуй меня, — тихо просила она. — Пожалуйста, поцелуй меня в последний раз.
И он поцеловал.
Ей никогда не забыть эти губы. Такие горячие и желанные, такие равнодушные.
Они долго стояли так: при свете тусклого фонаря. Соня забыла про всё, и время исчезло, и Ева… Остались лишь он и она и непреодолимая черта между ними.
— Разве меня нельзя любить? — спрашивала она в пустоту.
И не было ответа, лишь его тепло рядом, которое ей не принадлежало.
Соня сжимала его своими руками. Головой она понимала, что ей нужно отпустить его, свыкнуться с тем, что она ему не нужна, уйти, забыть и жить в своё удовольствие. Сердцем — она не могла этого сделать. Ей казалось просто нереальным, невозможным всё происходящее, казалось, что это происходит с кем-то другим, что это какая-то нелепость, чёрте что, она не могла объяснить. Её убивала невозможность всё переиграть заново, вернуться в самое начало, познакомиться опять, заставить его полюбить… Невозможность не чувствовать больше эту раздирающую на куски боль. Невозможность стать нужной ему. Сам смысл этой невозможности сливался в нечто одно, старательно и быстро добивая её своей очевидностью. Это «нечто» охватило и унесло Соню куда-то далеко от всего этого, она будто наблюдала со стороны, унесло в самую глубину этого «далеко», так, что она уже не могла вернуться.
Она дошла до своей машины и поменяла пальто. После чего хлопнула дверцей и двинулась дальше.
«Я не хочу больше играть, я устала, всё кончено». Игра была проиграна с самого начала, переиграть нельзя.
«Я скажу правду, признаюсь, и больше меня ничто не будет тревожить».
Она потеряет подругу. Такова цена за правду.
Тук-тук-тук…
Соня стояла у машины Евы — та зависла на месте, тихо играла музыка… Она накинула капюшон, ей не хотелось, чтобы Ева узнала в ней соперницу. Жалея обо всём, Соня смутно надеялась, что она ничего не видела.
Тук-тук-тук…. Настойчивый пронзительный «тук» и подруга медленно повернулась, таращась на Соню из окна. Секунда на возвращение в реальность и, вот, дверь открыта. Вперёд! Несколько слов и точка.
Соня уселась, захлопнула дверцу и внимательно вгляделась в подругу: трагично бледное лицо пугало, грустные глаза задавали немые вопросы. Сомнений нет — она всё видела. Соня знала и, всё же:
— Ты всё видела?
Кивок. Застывшие глаза на которых слёзы, мокрые щеки на которых размазанная тушь.
— Ты была дома?
Отрицание. И глаза прячет, шмыгая носом.
Ну, хоть бы сказала что-то! Лишь кивки…
Соню разрывало на куски. «Ну же! — Приказывала она себе. — Ещё разок, поверни языком, скажи ей правду, сними капюшон!». Но язык не поворачивался, руки не слушались. Ева никогда не простит ей этого.
Как начать, как произнести это? В голове не укладывалось. К Соне вернулся разум, но она лишилась голоса — страх сдавливал горло. Было безумно жаль, что она сотворила всё это, но исправить что-либо было уже невозможно.
Она не смогла. Она наплела ей какую-то чушь, как привыкла — с особым изяществом. Солгать всегда проще, чем сказать правду. Этого Соня никогда не умела.
Пряча взгляд, избегая глаз Евы, Соня продолжала лгать. Подруга слушала внимательно, слово за словом, впитывая ложь. Её руки дрожали, она молча плакала.
Как и прежде, Соне хотелось сбежать. Так она решала проблемы — бежала без оглядки, не оставляя следов. Теперь и это невозможно. Чувствуя свою вину, она осторожно спросила:
— С тобой всё в порядке?
Ну, что за дурацкий вопрос? Соня сама себя удивляла.
В ответ Ева вышвырнула её из машины и умчалась прочь.