Я слушаю эту песенку и проклинаю Рейн с Бухенвальдом, клубничное эрзац-мороженое для послушных детей-остарбайтеров, среди которых до конца войны в трудовом лагере под Берлином числился мой отец. Я хочу посмотреть в лица этим людям, в лицо моего школьного коллеги и друга Эдуарда Березовского, работающего год за годом уборщиком бюргерских гнездышек с ежегодным двухнедельным выездом на Майорку, где в жарких, но беспечных объятиях пресытившейся Жорж Санд умирал великий и печальный Фредерик Шопен...
Мне дорога память о Фредерике Шопене, засланном на жаркую Майорку, о гетмане Многогрешном, сосланном в холодную Сибирь. о немецких евреях, сожженных в горячих газовых печах фашистских концлагерей... Вот почему — в Германию я не уеду...
Автор
ГЛАВА ПЕРВАЯ. ПЕРВАЯ СВЕЧА...
БАРУХ АТА АДОНАЙ ЭЛОЭЙНУ МЭЛЭХ АОЛАМ,
АШЕР КИДШАНУ БЕМИЦВОТАВ ВЕЦИВАНУ
ЛЕАДЛИК НЕР ШЕЛЬ ХАНУКА.
Благословен ты, Господь, Б-г наш, владыка Вселенной, освятивший нас своими заповедями и повелевший зажигать ханукальный светильник!
Я как-то решил удостовериться, что я не ксенофоб. Дело нешуточное. Сам всю жизнь был против вечного для наших мест антисемитизма и не новых для нашей земной юдоли апартеида, расизма и ксенофобии. Но тут, как на проявке крупнозернистой шосткинской фотоплёнки, вышло наружу то, что к Германии у меня крупные геополитические претензии, и только из-за того, что она существует на современной политической карте мира. Нет, я не усматривал на карте места для поствоенных колоний стран Коалиции. Хотя мне точно казалось, что в исполнение приведен план рекультивации третьего рейха в гречишное поле... Вот и всё.
Вот и всё. Куда ни глянь — поле, куда ни кинь — колосится, и ни единого немца на всей огромной земле... А над всем этим замечательным ксенофобическим полем витает дух Иосифа Виссарионовича, говорящий:
— Жить стало лучше, жить стало веселей!..
Человечество может вечно спорить об агрессивной природе молодых наций, но для меня навсегда остаётся актуальной одна из немногих трансформаций лозунгов оголтелых немецких наци: "Хороший немец — мертвый немец, а иначе — не замечать...". Ведь не замечают же и новых евреев в Германии. Там, где в газовых печах заживо сожгли прежних... По рецепту господина Геббельса: "Хороший еврей — мертвый еврей".
Секретный приказ Сталина породил эшелоны с тракторами, которые все шли и шли на запад, а в это время украинские и белорусские бабы вместе с такими же горемычными русскими запрягались в плуги и бороны, и тащили на себе рожать порытые минами и снарядами Поля — вчерашние Поля боевых сражений. И в это самое время новехонькие трактора совместно с приписанными к ним трактористами ехали перепахивать Германию от края до края. Во исполнение приказа номер сорок восемь.
До сих пор историки спорят, был ли такой приказ. Спорят зря. Я точно знаю: приказ такой был. Ведь в прошлой инкарнации я был советским генштабистом и держал этот приказ перед своим крючковатым еврейским носом, который выдавал за дар от самого полководца-цесаревича Багратиони, пусть и еврея, но зато ещё того генерала... Принца крови грузинского происхождения...
Сегодняшнюю Германию прикрывает ядерный зонтик НАТО. Это нелепо и дорого. Гречишное поле в подобной защите не нуждалось бы. Самое огромное на земле поле медоносов. С разрушенными Моабитом и Бухенвальдом. Нет. Даже тогда бы Бухенвальд разрушить было нельзя. Пусть бы и пчёлы ведали о горькой участи испепеленных. Но трактора так и не прошли по Берлину вслед за минерами, разрушающими за метром метр извечно вражескую территорию. Кто-то вмешался, и мировая история пощадила Германию, пощадила Берлин. Берлин, в котором мой отец в сорок пятом за пять пфеннигов покупал фруктовое мороженое и увозил его к себе в барак рабочего лагеря. Лагерь стоял едва ли не в центре Берлина, и работали в нём восточные рабочие: украинцы, поляки, чехи, словаки и сербы.
Сербов отец не любил... За нетерпимость, скаредность, неуживчивость, некую чисто славянскую, в арийском смысле этого слова, исключительность. Они умели оставаться наедине со своей ненавистью, со своей болью. Их обуревала гордыня геоисторического одиночества, отторженности, смятости, а посему некой непредсказуемой святости. Даже в аду.