Уже возвратившись в Германию, выживший в Чехословакии сын советско-германской дружбы прямо в карауле выпустил пулю прямо себе в висок. Из линейного скорострельного карабина Симонова... Хоронили застрелившегося сестра и мать... Очень тихо, как и следовало бы хоронить советско-германскую дружбу... И только польский немец Зигфрид, как и обычно, орал до осипу, как и полагалось тому, чья мать — молодая фашистка... А фашистка ли? Моя будущая жена в свои двенадцать судила на этот счёт крайне строго... Сегодня так же, как и тогда, смело я судить уже не берусь... Но ненависть, идущая через детство, и только одна она может быть настоящей... Об этом я уже знаю наверняка...
ГЛАВА ВТОРАЯ. ВТОРАЯ СВЕЧА...
Вас били на улице? Их убивали.
За что? — Не сказали, а только кричали.
Их били. И из домов выгоняли.
Куда? — Не сказали, но все это знали.
Их били на улице... И убивали.
Дмитрий Аквилов, 1998 год, исход ХХ-го века.
Немолодой уже человек, киевский поэт и переводчик Владимир Ковальчук в своей "фотографии без прикрас" описал глазами ребёнка очередную в истории "германизацию" Киева. Правда, попытки эти идут и до сих пор, идут под прикрытием гуманитарных эшелонов, в составе которых очень часто оказываются целые грузовики бочек с отравляющими веществами. Так, например, в 1991 году везли гуманитарную помощь чернобыльским детям. Но об этом я расскажу позже, а пока я предоставлю слово киевскому ребёнку страшной военной поры, поры немецко-фашистской оккупации Киева Володе Ковальчуку:
ОККУПИРОВАННЫЙ КИЕВ.
(фотография без прикрас)
(Воспоминание киевского поэта Владимира Ковальчука)
Я родился в Киеве, прожил в нем всю жизнь, в том числе и во время оккупации, и то, что хочу сказать, воздерживаясь в меру сил от всяких комментариев, является только изложением голых фактов, рассказом о событиях, имевших место в действительности. Безжалостен ход времени, и через ещё каких-нибудь десять-пятнадцать лет уже не останется в живых ни одного свидетеля минувшего. Для новых поколений оно станет, подчиняясь естественному порядку вещей, в сущности безразличным, так как не будет ничем затрагивать их конкретные интересы в той жизни, их жизни, лучшей или еще более чудовищной, чем прожитая нами, "детьми войны".
Но, как и всегда в истории Человечества, прошлое, конечно, станет предметом бессовестных спекуляций и лживых трактовок в борьбе за власть между рвущимися к ней или стремящимися ее сохранить структурами. И да поможет правде Бог, если Он есть! Ибо, как написал один мой знакомый литератор Леонид Нефедьев: "Дьяволу угодны те, кто плоды раздумья срывает с дерева незнания".
...Итак, до войны я с отцом и матерью жил в одной из комнат густо населенной коммунальной квартиры на улице Пушкинской. Мягкий свет настольной лампы под зелёным стеклянным абажуром и солнечные зайчики на обоях перед закатом солнца — вот и всё, что помню о тогдашнем первом своём доме. Да ещё наш балкон на втором этаже, под которым парадное с проходом на Крещатик — пассажем.
О первых месяцах войны в памяти только выстрелы зениток, в точности напоминавшие звук сбрасываемых на асфальт с грузовика бревен, и, перед самым приходом немцев, слова одного из соседей в квартире: "Рвут склады боеприпасов..."
Ещё помню: наши ушли, немцы ещё не вступили, приходит отец и рассказ матери: "На Крещатике грабят Центральный универмаг..." Несколько дней после вступления немцев все было тихо. Правда, горели вовсю дома... Сгорел и наш дом, и мы перебрались в оставленную эвакуировавшимися хозяевами квартиру на улице Паньковской, напротив которой в голубом подвале жила моя бабушка по матери, Марья Ивановна, баба Маня. В новом жилище — полная обстановка и даже пианино, а напротив во дворе между подвалом бабы Мани и нашим балконом на втором этаже большая плодоносящая груша...
О ней: летом 1942 года на неё напала тьма гусениц, полностью объела, и жутковато было как-то смотреть на абсолютно черное под жарким солнцем дерево без единого листочка. Но дерево тут же ожило и снова зазеленело. Теперь его давно нет, даже пенька, двор заасфальтирован, и первые этажи оставшихся зданий заняты какими-то офисами с ограниченной ответственностью. Весьма ограниченной. А до того — зимой 1942 года фрагмент: я, в старом зимнем детском пальтишке, воротник которого оторван с мясом и торчат клочья ваты, а на мою голову накинут женский шерстяной платок, перебегаю через двор по глубокому снегу и в жестокий мороз в подвал к бабе Мане. Холодно. Очень холодно.