— Сколько? — произнес голос Лебо.
— Три минуты семнадцать секунд, — ответил человек в желтом.
— Я попробую, — сказал Лебо.
Он наклонился над женщиной, ввел кончики пальцев под маску и осторожно нажал на подбородок.
Подбородок медленно поддался. Рот, которого еще нельзя было видеть, должен был открыться. Лебо взял маску в обе руки и снова очень медленно попытался ее приподнять. Он не встретил никакого сопротивления…
Лебо вздохнул и улыбнулся. Тем же движением, не спеша, он продолжал поднимать маску.
— Это как раз то, о чем мы думали, — сообщил он, — воздушная или кислородная маска. Она была зажата во рту…
Он полностью поднял маску и повернул ее. Действительно, внутри маски на месте рта находилась полая трубка из прозрачного эластичного материала.
— Вы видите! — сказал он своим коллегам, показывая внутренность маски.
Но никто даже не взглянул на маску. Все смотрели на ЛИЦО.
Сначала я увидел открытый рот. Темное отверстие открытого рта и два ряда красивых ровных зубов под бледными губами. Меня начала бить дрожь. Я столько раз видел эти открытые рты, рты людей, от которых жизнь отлетала в одно мгновение и которые становились не более чем куском мяса.
Маисов положил руку на твой подбородок, мягко прикрыл твой рот и, подождав секунду, убрал руку.
Твой рот остался закрытым…
Ее закрытый рот от того, что кровь из-за холода отлила от губ, напоминал закрытые створки раковины, веки — два длинных мягких лепестка с золотистым контуром длинных ресниц. Ноздри ее прямого тонкого носа были немного расширены. Темно-каштановые волосы, закрывавшие лоб и щеки, отсвечивали, будто на них играли волнистые отблески солнца.
Все глубоко вздохнули, и Переводчик не знала, как ей поступить. Хамак наклонился, убрал волосы со лба женщины и начал устанавливать электроды энцефалографа.
Подвал международного отеля в Лондоне строился как атомное бомбоубежище, весьма благоустроенное, чтобы удовлетворить богатую клиентуру, которая требовала безопасности и одновременно комфорта. Достаточно укрепленный листовым железом, чтобы внушать доверие, но не обеспечить защиту от атомной бомбардировки — никто и ничто не могло бы защитить никого и ничего, — подвал "Интернационаля" в Лондоне по своей архитектуре, внутреннему убранству, бетонным перегородкам, объему, звукоизоляции и уродству имел идеальные условия, чтобы стать "шейкером".
Именно так назывались обширные залы, в которых собирались юноши и девушки, чтобы, невзирая на классовые различия, материальное положение, интеллект, предаваться здесь сообща бешеным танцам. Они, подталкиваемые инстинктом к новому рождению, закрывались и уходили в себя, отдаваясь пульсации музыкальных ритмов. Они утрачивали последние предрассудки и предубеждения, которые где-нибудь в других местах могли разъединять их.
Подвал "Интернационаля" был самым мощным шейкером в Европе, одним из самых "тепленьких". Шесть тысяч юношей и девушек. Один единственный оркестр, но двенадцать ионических громкоговорителей без мембран, от которых воздух в подвале вибрировал как внутри саксотеинора.
Патрон Юни, шестнадцатилетний лондонский "петух", с коротко остриженными волосами, в очках с толстыми линзами, возглавлял административный совет отеля и арендовал подвал. До проживающих в гостинице не доносилось ни единого звука, который мог помешать их отдыху. Но иногда они спускались вниз, чтобы немного "потрястись" и возвращались очарованные и ошеломленные. Ошеломленные бурлящей юностью. Юни стоял перед звуковым пультом на алюминиевой кафедре, устроенной на сцене над оркестром, приложив ухо к огромному приемнику, слушал все мелодии, проносящиеся в эфире, и когда слышал что-то особенно зажигательное, подключал радио к громкоговорителям вместо оркестра. Он слушал с закрытыми глазами, одним ухом окунувшись в невообразимый шум подвала, а другим ловя по радио три такта, двадцать тактов, еще два такта. Время от времени, не открывая глаз, он испускал громкий протяжный крик, который проносился в шуме подвала как шипение подсолнечного масла на сковородке. Вдруг он приоткрыл глаза, отключил звук и крикнул: