Врачи, медсестры, техники, все потели в перегретой атмосфере, все нервничали из-за этого обморока, наблюдали, ожидали и вполголоса обменивались мнениями. Симон смотрел на женщину, смотрел на тех, кто ее окружал, кто до нее дотрагивался. Он сжимал кулаки и челюсти.
— Мышцы реагируют, — заметил Ван Хук. — Я бы сказал, что она в сознании…
Маисов подошел к изголовью кровати, склонился над женщиной, приподнял одно веко, другое…
— Да, она в сознании! — подтвердил он. — Она намеренно закрывает глаза. Она не спит и не в обмороке…
— Почему она закрывает глаза? — удивился Фостер.
Симон взорвался:
— Потому что она боится! Если вы хотите, чтобы она перестала бояться, нужно прекратить обращаться с ней как с лабораторным животным! — широким жестом он отодвинул всех собравшихся вокруг кровати. — Уйдите отсюда. Оставьте ее в покое!"
Ван Хук запротестовал, но Лебо поддержал Симона:
— Может быть, он прав… Он два года занимался психотерапией у Перье… Он, возможно, более компетентен в данном случае, чем мы… Снимите все это…
Маисов снял электроды энцефалографа. Медсестры освобождали распростертое тело от проводов, опутывавших его, как паучья сеть. Симон схватил покрывало, сложенное у ее ног, и прикрыл ее до плеч, оставив свободными руки. На средний палец правой руки было надето толстое золотое кольцо, с оправой в виде пирамиды. Симон взял ее левую обнаженную руку в свои и держал ее как держат испуганную птицу.
Лебо бесшумно попросил выйти всех медсестер, массажистов и техников. Рядом с Симоном он поставил стул, отошел к стене и подал знак остальным врачам присоединиться к нему. Ван Хук пожал плечами и вышел.
Симон сел, облокотился о кровать, все еще держа в своих руках руку женщины и начал говорить. Очень мягко, почти шепотом. Очень мягко, очень тепло, очень спокойно, как больному ребенку, которого нужно понять и которому нужно помочь пройти сквозь ужас и муки высокой температуры.
— Мы друзья… — говорил он. — Вы не понимаете, что я вам говорю, но вы понимаете, я говорю как друг… Мы друзья… Вы можете открыть глаза… Вы можете посмотреть в наши лица… Мы заботимся только о вашем благе… Все хорошо… Вам хорошо… Вы можете проснуться… Мы ваши друзья… Мы хотим сделать вас счастливой… Мы вас любим…
Женщина открыла глаза и посмотрела на него.
Внизу были исследованы, взвешены, измерены и сфотографированы различные предметы, назначение которых оказалось не совсем понятно. Подошла очередь своего рода перчатки с тремя отверстиями для большого пальца, указательного и самое большое — для трех остальных. Гувер поднял этот предмет.
— Перчатка для левой руки, — сказал он, показывая ее в объектив камеры.
Он поискал перчатку для правой руки, но ее не оказалось.
— Маленькое уточнение, — заметил он, — перчатка для однорукого левши!..
Он надел эту перчатку на левую руку и хотел согнуть пальцы. Указательный палец остался на месте, большой немного развернулся, а три остальных прижались к ладони. Послышался приглушенный удар и крик. Румын Ионеску, который работал напротив Гувера, взлетел в воздух с распростертыми руками и ногами, отброшенный ужасной силой. Через мгновение он упал и ударился о железный аппарат.
Гувер удивленно поднял руку, чтобы посмотреть на нее. С душераздирающим скрипом верхняя часть боковой стены и половина потолка улетели куда-то вверх.
К счастью для всей комнаты и для своей собственной головы, Гувер снова распрямил пальцы.
— Вот так лучше!.. — проговорил Гувер.
Правой рукой, как инородный, ужасный предмет, он держал свою левую руку в перчатке. Рука дрожала. Гувер что-то испуганно прошептал, и Переводчик перевела на семнадцать языков: "Оружие…"
Женщина наверху снова закрыла глаза, но это не было желанием спрятаться. Обыкновенная усталость. Казалось, она устала от какого-то неимоверного усилия.
— Нужно ее покормить, — сказал Лебо. — Но как узнать, что они ели?
— Неужели вы не поняли: они — млекопитающие! — нервничая, ответил Симон. — МОЛОКА!
Вдруг он замолчал. Все застыли в ожидании: она заговорила. Ее губы двигались. Женщина говорила очень слабым голосом. Она остановилась. И начала снова. Она повторяла одну и ту же фразу. Когда она открыла свои голубые глаза, комнату, казалось, заполнило небо. Она посмотрела на Симона и повторила фразу. Догадавшись, что ее не понимают, она закрыла глаза и замолчала.