Симон был чернее тучи. Он упрямо насупил брови.
— А я не против шокотерапии, — заявил он, тоже прикрывая микрофон рукой. — В психотерапии предпочитают шок, который очищает, лжи, которая отравляет. И я полагаю, что сейчас она достаточно сильна…
— Я хотела бы знать… — настойчиво повторила Элеа.
Симон повернулся к ней и жестко произнес:
— Вы спали в течение девятисот тысяч лет.
Она с огромным недоумением посмотрела на него. Симон не дал ей времени на размышления:
— Это может показаться вам невероятным. Нам тоже. Однако это правда. Медсестра прочтет вам доклад нашей экспедиции, которая нашла вас в недрах замерзшего континента, и доклады лабораторий, которые различными методами исследовали продолжительность вашего пребывания там.
Он произносил это бесстрастным, менторским, жестким тоном, а голос Переводчика был все же успокаивающим, но таким же бесстрастным.
— Это количество времени не поддается никакому сравнению с длительностью жизни человека и даже цивилизации. От мира, в котором вы жили, не осталось ничего. Даже воспоминания. Как будто бы вас перевезли в другую точку Вселенной. Вы должны осознать эту мысль, этот факт и принять мир, в котором вы проснулись и где у вас только друзья…
Но она больше не слышала его. Она как бы отгородилась. Отгородилась от голоса, льющегося в ее ухо, от лица, которое говорило, от всех лиц, которые на нее смотрели, от всего мира, который встречал ее. Все это отходило в сторону, стиралось, исчезало. Осталась одна ошеломляющая уверенность — поскольку она знала, что ей не лгали — уверенность в огромной пропасти, куда она была брошена, вдали от ВСЕГО, что было ее жизнью. Вдали от…
— ПАЙКАН!
Выкрикнув это имя, она приподнялась на своей кровати, голая, дикая, прекрасная и напряженная, как загнанное животное.
Медсестры и Симон попытались удержать ее. Она ускользнула от их рук, вскочила на кровать, вопя: "ПАЙКАН!.." — и побежала к двери, прорываясь сквозь врачей. Забрек, который попытался связать ее, получил удар локтем в лицо и бросил ее, отхаркивая кровь; Гувер был отброшен в угол; Фостер, который протянул к ней руки, получил такой сильный удар, что ему показалось, сломана кость. Она открыла дверь и выбежала.
Журналисты, которые следили за этой сценой на экране в конференц-зале, выскочили на проспект Амундсена. Они увидели, что дверь в медпункт резко открылась, и Элеа побежала, как сумасшедшая, как антилопа, за которой гонится лев. Она мчалась прямо на них. Они загородили ей проход.
Она подбежала, даже не видя их. Она выкрикивала слово, которое они не понимали. Со всех сторон послышались двойные лазерные вспышки фотоаппаратов. Элеа прошла сквозь них, опрокинув троих мужчин. Она бежала к выходу и достигла его раньше, чем ее догнали, в тот момент, когда открылась дверь на колесиках, чтобы дать проезд платформе с питанием, которую вез шофер, закутанный с головы до ног в теплую одежду.
Снаружи была белая буря, ветер дул со скоростью двести километров в час. Сумасшедшая в своем отчаянии, слепая, голая, она пробивалась сквозь ветер. Ветер трепал ее тело, воя от радости, приподнял ее и понес в своих ледяных лапах к смерти. Она отбивалась, снова вставала на ноги, била ветер кулаками и головой, прорезала его своей грудью, воя громче, чем он. Буря ворвалась в ее рот и заглушила крик в ее горле.
Она упала.
Через секунду ее подняли и понесли.
— Я же вас предупреждал, — сказал Лебо Симону с суровостью, несколько смягченной удовлетворением от собственной правоты.
Симон, насупившись, смотрел, как медсестры кружили над Элеа, лежащей без сознания. Он прошептал: "Пайкан…"
— Она, должно быть, влюблена, — сказала Леонова.
— В человека, которого она покинула девятьсот тысяч лет тому назад!.. — усмехнулся Гувер.
— Она покинула его вчера… — возразил Симон. — У сна нет длительности… И в течение этой короткой ночи между ними выросла вечность.
— Несчастная… — прошептала Леонова.
— Я не мог этого знать, — тихо сказал Симон.
— Мой маленький, — назидательно произнес Лебо, — в медицине то, что не знаешь, нужно предполагать…
Я это знал.
Я смотрел на твои губы. Я видел, как они дрожали от любви, когда произносили его имя.
Тогда я захотел разлучить тебя с ним, сейчас же, немедленно, жестоко, чтобы ты знала, что все кончено, что ничего не дошло из глубины времен, что от него больше ничего не осталось, даже пылинки, переносящейся на тысячи километров ветрами и бурями, ничего ни от него, ни от всего остального, больше ничего от ничего… Чтобы твои воспоминания были вырваны из пустоты. Из небытия. Чтобы за тобой не осталось ничего, кроме темноты. Чтобы весь свет, вся надежда, вся жизнь твоя были здесь, в нас нынешних, с нами.