Виртуальный экран по моему сигналу показал схему спуска. Атмосферник проваливался сквозь разреженную атмосферу со скоростью достаточной, чтобы не вызывать у пассажира дискомфорта. Кривая на экране сперва шла почти отвесно вниз, а теперь начала все круче забирать в сторону. Инерция мягко покачивала меня в ремнях, когда менялся вектор движения. Глиссада спуска продолжала изгибаться, пока не уперлась в станцию, обозначенную конечным пунктом. Скорость погружения упала почти до нуля, катер неторопливо вползал под брюхо станции, где располагались горловины пассажирских шлюзов.
Подтянув ближе изображение станции, я растянул его, увеличивая. Шайба с покатыми краями щетинилась штангами молниеотводов, антенн, через равные промежутки на обшивке с верхней стороны бугрились купола из бронированного стекла. Они казались совсем маленькими, если не знать размеров станции. Километр в диаметре, шестьдесят – толщина части, занятой жилыми помещениями, еще пятьдесят – водородные подушки, на которых вся конструкция плавает в атмосфере. Это самый большой после Кольца рукотворный объект за орбитой марса. Даже погруженные под лед Европы лаборатории почти на треть меньше, не говоря уже о рабочих станциях, разбросанных по Юпитеру.
Навстречу катеру бросился причальный кран, над головой гулко стукнуло, когда его металлические пальцы схватились за горловину шлюза. Меня качнуло в кресле боковым ускорением, но через секунду швартовка закончилась, и голос виртуального ассистента сообщил, что я прибыл на Центральную станцию. Отстегнувшись, я поднялся на ноги, чувствуя непривычную тяжесть: сказывалась разница в притяжении. В раскрытый люк спустилась металлическая блестящая лесенка, первые шаги дались с трудом, но тренированное тело взяло свое, подстроилось, и в приемный отсек я почти вбежал, с удовольствием ощущая, как пропадает тяжесть в ногах.
В помещении, когда-то предназначенном для приема важных гостей, теперь было пусто и бедно. Воздух здесь обновлялся редко, пах ржавчиной и старым пластиком. Большая часть ламп в высоком потолке отсутствовала, те, что остались, светили слабо, ровно настолько, чтобы не потерять направление. Стены, лишенные керамической обшивки, покрывал слой облупившейся за годы синей краски. Уцелевший белоснежный квадрат у двери смотрелся, как что-то чуждое, нелепое, остался он только потому, что на нем располагался виртуальный пульт управления доступом.
Считав данные полицейской метки, люк скользнул в сторону, выпуская меня в широкий коридор. Здесь царило такое же запустение, разве что заметно лучше работала вентиляция. Вспененный пластик, старый и посеревший, скрипел под ногами, похрустывали кусочки облетевшего покрытия с потолка. В стене по левую руку через равные промежутки размещались такие же двери, через которую я вышел, выглядели они так, будто не открывались годами.
Коридор довольно круто забирал в сторону, я не сразу заметил идущего навстречу человека и едва не влетел в него. Отшатнулся, когда тот почти выскочил из-за поворота, взгляд уперся в голографический бэдж на кармане куртки. Кармане? Я поднял взгляд, потом вскинул голову. Передо мной стоял морф. Ростом не меньше двух с половиной метров, он выглядел, как близнец женщины-плюс, сидящей на таможенной станции. Такой же худой, жилистый, с узкой грудной клеткой, пластиковый рабочий комбинезон свободно болтался на нем. При этом это была ремонтная модификация с незначительными отличиями от базовой, более толстые кости, чтобы работать при высоком давлении и притяжении, при моем появлении он отшагнул назад, но не так, как это делают люди: коленный сустав просто выгнулся назад. Лишенные растительности брови взлетели, блестящий вытянутый череп заблестел в тусклом свете ламп, когда помотал головой, выставив перед собой руки с устрашающе длинными пальцами:
– Тише, тише, я не хотел тебя напугать! Я опоздал и летел как мог, но вот так получилось… Прости!