Когда я прихожу, он уже стоит у стены рядом с лифтом — глаза закрыты, мощная шея, эти неуместные веснушки. На нем черные джоггеры и красная футболка, снова почти точная копия моего наряда, и он выглядит… усталым. Что-то среднее между любопытством и восхищением заставляет меня остановиться и понаблюдать за ним — за ним и за той энергией, что вибрирует вокруг него.
— Это тот парень, который выиграл Олимпиаду… пловец? — шепчет какой-то парень своему другу.
Три девушки проходят мимо него в противоположном направлении, бросая взгляды, которые становятся всё менее скрытными.
Я бы не отказалась от пары титулов NCAA, не говоря уже об Олимпиаде, но не думаю, что завидую этой стороне успеха Лукаса. Постоянное внимание. Поверхностное восхищение от людей, которые вспоминают о существовании плавания раз в четыре года.
— Привет, — говорю я.
Его глаза открываются медленно, словно возвращаясь к жизни. На мгновение он выглядит настолько изможденным, что мой первый инстинкт — закричать: «Иди домой, в постель, немедленно!» Но затем его губы изгибаются в улыбке просто потому, что я здесь, и сердце падает куда-то в живот.
— Пойдем.
Я молча следую за ним в комнату для занятий. Стеклянные стены не дают особой приватности. Они все так построены — полагаю, потому что у библиотекарей есть ученые степени и дела поважнее, чем разнимать лапающих друг друга подростков. Или убирать использованные презервативы.
Я замираю у стула, не спеша садиться. Смотрю, как Лукас достает из рюкзака сложенный листок бумаги, бросает его через стол в мою сторону и встает напротив.
Мне мгновенно становится то жарко, то холодно.
— Почему библиотека? — спрашиваю я, не сводя глаз с бумаги.
— Мы могли бы пойти ко мне, но я решил, что ты не захочешь, чтобы Кайл и Хасан нас подслушивали.
Я киваю, пытаясь осознать тот факт, что его список — прямо здесь. Я могу протянуть руку, взять его и узнать.
— Скарлетт. — Лукас наклоняется вперед, явно забавленный. — Мы же говорили об этом.
— О чем?
— Тебе нужно дышать.
Я резко вдыхаю. Наполняю легкие.
— Точно, да, я в порядке. Я… что мне нужно делать?
— Прежде чем мы начнем, я хотел бы кое-что узнать.
Я снова кошусь на сложенный листок.
— Да?
— Что случилось с твоим отцом?
Мои глаза вскидываются к его. Такое чувство, будто он схватил меня за горло без предупреждения.
— С моим отцом? Какое это имеет отношение к делу? — В голову приходит ужасная мысль. — Пожалуйста, только не говори мне, что ты ищешь какую-то глубокую травму прошлого, чтобы объяснить мои вкусы.
Он выгибает бровь:
— Думаю, ты могла бы проявить ко мне чуть больше уважения.
— Тогда почему?
— Ты не обязана рассказывать. Это не принципиально. Но у тебя явно есть триггеры, и понимание того, что произошло, поможет мне их избегать.
Лукасу не нужна вся история для этого. Но мы уже были так открыты друг с другом, что я не против, чтобы он знал. И мне нечего стыдиться. Поэтому я расправляю плечи, встречаю его взгляд и стараюсь говорить максимально сухо.
— С годами мой отец становился всё более жестоким по отношению и ко мне, и к мачехе. К концу он отслеживал все наши перемещения, контролировал общение, изолировал нас от остального мира и друг от друга. Он унижал нас. Критиковал. Орал без причины. Контролировал финансы. Я не знаю, как всё стало настолько плохо, помню только, что это происходило постепенно. Барб и я мастерски притворялись, что всё нормально, что у папы просто полоса неудач. А потом, когда мне было тринадцать, Барб забрала меня из школы. Я начала плакать и умолять её не везти меня домой, и она решила положить этому конец. Ушла от отца, добилась опеки, отправила нас обеих к психологу.
Годы ужаса, сжатые в несколько десятков слов. Годы, в которые моим единственным убежищем были прыжки в воду.
— Обычно я справляюсь со своими триггерами. Мне не нравится повышенный тон, но это не жесткий запрет. И на самом деле мне нравится, когда со мной обращаются грубо. Контроль. Дисциплина. До тех пор, пока это происходит в определенных рамках.
По его глазам я вижу, что он понимает. Это отзывается в нем так же сильно, как и во мне.
— Но одна вещь, которую делал отец… — Я отвожу взгляд. — Унижение как фетиш существует, и я никого не осуждаю… но если ты захочешь назвать меня уродливой, или мерзкой, или никчемной…
— Господи, Скарлетт.
— …тогда у нас, вероятно, ничего не выйдет.
— Эй. — Он приподнимает мой подбородок. — Посмотри на меня.
Я и так смотрю, хочется сказать мне. Но я и не заметила, как опустила взгляд в пол.
— Мне неинтересно унижать тебя. Ни в каком виде. Поняла?
В его глазах нет разочарования — только обещание. Он не отпускает меня, пока я не киваю, а когда пальцы исчезают, я сглатываю. Достаю телефон из кармана. Осторожно, надеясь, что он не заметит дрожь в моих руках, снимаю чехол.
Увидев спрятанный там листок бумаги, он слабо улыбается:
— Охраняешь под боком, да?
Я кладу его на стол рядом с его листком. Я не знаю, как объяснить это вязкое, щекочущее, рождающее счастье тепло, которое разливается по моим венам каждый раз, когда я думаю, что список там. Все мои секреты. Все его вопросы. Потенциал этой невероятной, головокружительной, острой штуки между нами — всегда рядом с моим телом.
— Как мы это сделаем? — спрашиваю я. Голос слишком срывается, чтобы звучать по-деловому. — Положим их рядом и сравним или…?
Он протягивает руку и берет мой листок, разворачивая его прежде, чем я успеваю закончить мысль. Его глаза быстро сканируют страницу. В его движениях нет суеты или спешки, но наблюдение за ним ощущается как стихийное бедствие — что-то неумолимое, свидетелем чего мне позволено быть, но во что я не могу вмешаться.
Я переминаюсь с пятки на носок, пока он читает. Маленькая комната сжимается вокруг нас. Воздух становится тяжелым и жарким, как мои щеки.
«Возьми его список», — приказываю я себе. — «И прочитай. Сравняй счет».
Но я не могу. Это тот же вид леденящего кровь, парализующего мышцы ступора, который охватывает меня при попытке прыгнуть внутрь.
А вдруг — ничего не выйдет. А вдруг — я снова всё испорчу. А вдруг — мне дают шанс, а я его разбазариваю. Вдруг я недостаточно хороша.
— Я еще не… — Я тереблю волосы. — Я немного экспериментировала с бывшим, но многого из этого никогда не делала.
Он знает. В анкете есть отдельная колонка для опыта, которую я заполнила. Я выполнила задание. И всё же я продолжаю лепетать:
— Там есть пара вещей, которые… Они зависят от того, как ты захочешь к ним подойти. Я поставила рядом с ними звездочки.
Он опускает бумагу и смотрит на меня поверх нее — пугающе нечитаемо. Я переступаю с ноги на ногу.
— И я не совсем поняла, что…
Договорить мне не дают. Потому что Лукас Блумквист делает широкий шаг, вжимает меня в стену и целует.
ГЛАВА 23
Сначала я чувствую это лопатками — меня вдруг с силой прижимают к стене. Затылку могло бы прийтись несладко, но Лукас успевает подставить ладонь: одной рукой он обхватывает мой затылок, другой — челюсть.
Все начинается просто: губы вжимаются в губы, его тело максимально плотно прижато к моему, насколько это вообще возможно при нашей разнице в росте. Когда его язык касается моего, в основании позвоночника словно что-то взрывается. Робко, пробующе, нежно.
А мгновение спустя — совсем иначе.
Все становится неистовым. Глубоким. Резким. У Лукаса горячие губы. Горячий язык. Пальцы, сжимающие мое лицо, — тоже горячие. Все тело в огне.
Он слышит, как у меня перехватывает дыхание, и пользуется этим: запрокидывает мою голову еще сильнее, под немыслимым углом. Это позволяет ему полностью контролировать поцелуй, пробовать меня на вкус и не оставлять ни одного нетронутого миллиметра.