Это поглощает без остатка. В голове — белая вспышка. Я обвиваю руками его шею, мысли путаются, контуры мира размываются, а он находит способ притянуть меня еще ближе. Он что-то рокочет, но не по-английски.
Я сосредотачиваюсь на его руке, которая скользит вниз по позвоночнику: он ведет широкой ладонью, будто хочет прочувствовать каждый дюйм кожи. Пальцы добираются до края футболки на пояснице, осторожно приподнимают ткань, и кожа наконец — наконец-то — касается кожи.
Я впиваюсь ногтями в его плечо.
Жалобный звук рвется из моего горла.
Требовательный стон вырывается из его груди.
Мы дышим быстро и громко друг другу в губы. Его рука перемещается на бедро — грубо, властно, под пояс моих джоггеров… пока снаружи не доносится шум.
Скрип тележки. Грохот падающих книг. Приглушенные извинения. Мы оба замираем, напряженные как пружины, пока здравый смысл не берет верх. Ну, по крайней мере, мой здравый смысл.
Я снимаю руки с его плеч и вжимаюсь в стену, чтобы между нами появилось хоть какое-то пространство. Лукасу отстраниться сложнее. Даже когда он убирает руки с моей талии и щек, он все еще не хочет отходить. Так и стоит, нависая надо мной — клетка из костей, мышц и голодных глаз; костяшки пальцев, упертых в стену по обе стороны от моей головы, побелели. Татуировки на его руках то напрягаются, то расслабляются.
Он пытается взять себя в руки, но получается пока плохо.
Я тянусь к веснушкам во впадине под его скулой, и он издает тихий смешок — просто выдох в мой висок, сдавленный и горячий. В ответ во мне расцветает улыбка, и я приподнимаюсь, чтобы снова его поцеловать. На этот раз медленно, хотя его сердце бешено колотится, и я чувствую это кожей. Его губы скользят по моим — спокойно, почти ласково. Я сжимаю пальцами ткань его футболки: безмолвное, успокаивающее «я здесь, я с тобой».
Я наслаждаюсь тем, как он зарывается лицом в мою шею, покалыванием его щетины, его хриплым, утробным стоном, когда он вдыхает мой запах. Его тепло, аромат и мощь, вжимающая меня в стену. Странно: все началось бешено и дико, а переросло во что-то тягучее. Естественное.
— Нам нужно остановиться, — ровно говорю я, пропуская пальцы сквозь его короткие волосы на затылке.
Когда он отстраняется, взгляд у него открытый и серьезный. Он отодвигает стул, волосы слегка взъерошены. Это приглашение сесть и дать ему немного пространства.
— Ты в порядке? — спрашиваю я, когда мы оба оказываемся за столом.
Он коротко кивает. Я улыбаюсь, и он улыбается в ответ. Напряженно, пожалуй, но искренне.
— Мне обязательно читать твой список? — спрашиваю я, косясь на сложенный листок. — Может, просто… пропустим эту часть?
Он хмурится.
— Нет.
— Нет, мне не обязательно читать?..
— Нет, ты не можешь это пропустить.
— Это кто сказал?
— Правила.
Я склоняю голову набок.
— И кто их установил?
— Я.
Склоняю голову еще сильнее.
— Думаю, тебя это устраивает, Скарлетт, — говорит он. — Трудно поверить, что тебе не нравится, когда я беру инициативу на себя, учитывая то, что я только что прочитал.
Слова звучат спокойно, но мои щеки вспыхивают. Он прав. В каком-то смысле он знает меня лучше, чем кто-либо в мире. Я не знаю, как к этому относиться.
— Ты же понимаешь, что я не какая-нибудь бесхарактерная размазня? Речь о сексе. Мне не нужны отношения в режиме двадцать четыре на семь.
Его взгляд каменеет.
— Скарлетт, тебе нужно прочитать мой список. Потому что единственный способ сделать всё это здоровым и разумным — это если мы оба будем знать, чего ждать.
Он смотрит изучающе.
— Чего ты боишься? Что я захочу чего-то, чего не захочешь ты, и заставлю тебя это делать?
Я отвожу взгляд.
— Значит, наоборот.
Он вздыхает, и в этом звуке слышится нежность. Его пальцы скользят по столу, касаясь моих костяшек. Электрическая искра, жидкая и обжигающая, прошивает нервы. Я уверена, что он возьмет меня за руку, но он почти сразу отстраняется. Мудрое решение, учитывая обстоятельства. Возможно, нам вообще не стоит оставаться наедине.
Он откидывается на спинку стула, его плечи снова напряжены.
— Скарлетт, ты…
Звонит телефон — телефон Лукаса. Он смотрит на экран и запрокидывает голову, бормоча какое-то усталое ругательство. Снова не по-английски.
— У тебя всё нормально?
Он отключает звук.
— Мне пора.
— Оу.
Во мне вспыхивает смесь разочарования и облегчения. С одной стороны — передышка. С другой… я не уверена, что хочу расставаться с ним прямо сейчас.
— Я могу чем-то помочь?
Он качает головой, растирая левый глаз основанием ладони.
— На этой неделе из команды выгнали восемнадцать человек.
— Восемнадцать?
— Знаю, это полный пиздец. Некоторые ребята были вольными слушателями, они в ярости. Тренеры теперь для всех враги, так что они дёргают нас, чтобы найти какие-то варианты.
Все его отмены встреч. Капитанские дела.
— Мне жаль.
Он кивает и подается вперед, опираясь локтем о стол.
— Слушай, оставь список себе. Можешь не торопиться, но ты должна прочитать его до того, как мы…
Он не заканчивает фразу. Но я и так всё понимаю.
— Хорошо.
— Не знаю, когда закончится эта чехарда с отчислениями, но я хочу, чтобы ты знала две вещи.
Я заставляю себя не ерзать под его взглядом.
— Если ты говоришь «стоп», я останавливаюсь.
Я киваю. Мило с его стороны напомнить, что…
— Нет, Скарлетт. У нас наверняка будут пробы и ошибки, но я хочу, чтобы ты усвоила: неважно, как и когда. Ты говоришь «стоп» — я останавливаюсь.
У меня пересохло во рту.
— Повтори, — приказывает он.
Кажется, я забыла, как дышать, но все же выдавливаю:
— Когда я говорю «стоп», ты останавливаешься.
Он удовлетворенно кивает.
— Хочешь другое стоп-слово?
Я задумываюсь и качаю головой. Знаю, что обычно выбирают что-то уникальное, но я уверена: я не скажу «стоп», если не буду действительно этого хотеть.
— А вторая вещь? — спрашиваю я, пряча дрожащие руки под столом.
Он негромко смеется и встает, поудобнее перехватывая лямку рюкзака.
— Вторая вещь: я прочитал твой список. И там нет ничего из того, что ты хочешь, чего я не хотел бы еще сильнее.
Он наклоняется ко мне для поцелуя — одновременно целомудренного и собственнического. К тому времени как он отстраняется, я окончательно теряю равновесие, одурманенная его теплом и запахом.
— Это повторять не обязательно.
Я смотрю ему вслед. Лишь когда он берется за дверную ручку, мне кое-что приходит в голову.
— Лукас?
Он оборачивается.
— А как же Пен?
Его лицо ничего не выражает.
— А что с ней?
— Она не будет против?
— У тебя и правда ужасная память.
Его бровь взлетает вверх с усмешкой.
— Мы с Пен больше не вместе.
— Я знаю, но она моя подруга. Мне нужно быть уверенной, что она не против. Чтобы она знала: я не пытаюсь… это будет просто секс. Я не собираюсь заводить серьезные отношения с бывшим своей подруги.
На мгновение мне кажется, что он начнет возражать. Но как раз в тот момент, когда мое сердце готово уйти в пятки, он — с абсолютно непроницаемым лицом — обещает:
— Я всё улажу.
Лишь гораздо позже, ночью — после ужина, ментальных упражнений и двух часов за просмотром одного из тех политических триллеров, которые нравятся только консервативным мужчинам средних лет и Марьям, — я позволяю себе снова подумать о списке Лукаса.
Я лежу в постели, во рту сладкий привкус мятной пасты, усталость за день клонит в сон… и это даже приятно — быть слишком вымотанной, чтобы накручивать себя до паники. Развернуть листок и пробежать глазами по четкому, аккуратному почерку Лукаса кажется не такой уж большой проблемой. На самом деле это даже забавно.
Уходя, он забрал мой листок, так что я не могу разложить два списка рядом и потратить часы на глубокий сравнительный анализ. Но в этом нет нужды: я помню каждое написанное мною слово. А список Лукаса… он будто зеркальное отражение моего.