— Какая щедрость. Как успехи с немецким, тролль?
Я сердито смотрю на его самодовольное лицо. — Так, во-первых: «тролль»? Это был удар ниже пояса.
— Но заслуженный. MATLAB…
— Ага. Дальше ты, наверное, спросишь меня про прыжки из передней стойки.
— Хм. А это какие?
Я замираю посреди тротуара.
— Что? — спрашивает он.
— Ты сейчас… ты серьезно не знаешь, что такое прыжок из передней стойки?
Он пожимает плечами. — Я их путаю.
— Но… Пен!
Он смотрит на меня так, будто я должна пояснить.
— Твоя бывшая — гений прыжков в воду!
Никакой реакции.
— Ты же можешь отличить группы прыжков?
— Ну, я заметил разницу между короткой пружинистой доской и высокой жесткой…
— Ты имеешь в виду вышку?
— Это так называется?
Я закрываю рот обеими руками, чтобы не дать стае гарпий вырваться из горла и наброситься на него. А потом понимаю, что он издевается надо мной. — Я тебя ненавижу.
Он улыбается и тянется ко мне, убирая прядь волос за ухо. Затем тянет меня за собой, чтобы мы продолжили путь. — Я и правда путаю группы прыжков. Не смог бы узнать этот твой прыжок, даже если бы увидел.
Неприемлемо. — Может, если бы ты знал, она бы тебя не…
Я обрываю себя на полуслове, лихорадочно соображая, как закончить фразу, не сыпля соль на рану.
Но Лукас уже ухмыляется. — Не бросила?
— Я не хотела… прости.
— Не извиняйся. Я мог бы выучить все прыжки из судейской книги по коэффициенту сложности, и это бы ничего не изменило.
— Ты уверен? Это попахивает «тревожным звоночком» — парню плевать на основы спорта его девушки. Может, она чувствовала себя заброшенной?
Он усмехается. — Взаимная поддержка была единственной вещью, с которой у нас не было проблем, Скарлетт.
Он продолжает уже серьезнее: — Мы с Пен сошлись, когда обоим нужно было что-то… кто-то за пределами наших дисциплин. То, что мы мало знали о спорте друг друга, было частью притяжения.
Наверное, в этом есть смысл. — Джош однажды сказал, что прыжки с кучей брызг красивее, потому что напоминают ему фонтаны, и судьи должны ставить за них больше баллов.
— Джош?
— Мой бывший.
Мы снова сворачиваем. Рука Лукаса задевает мою, его локоть касается моего плеча. — Тот самый, с которым ты экспериментировала?
— Единственный и неповторимый. — Я коротко смеюсь. — В прямом смысле «единственный».
— Он здесь?
— В Стэнфорде? Нет, он в университете Вашингтона, в Сент-Луисе.
— Ты оттуда родом?
— Моя мачеха оттуда.
Он кивает. — Вы расстались из-за расстояния?
За последние десять секунд Лукас задал больше вопросов, чем за всё время нашего знакомства. Может, проверяет, не сумасшедшая ли я. — Наоборот. Это он меня бросил.
Лукас хмурится. — Ты чего так смотришь?
Он не меняется в лице. — Ничего.
— Это было не из-за… не из-за секса, — заверяю я его.
Лукас кажется сбитым с толку. — Я и не думал об этом.
Я не до конца верю. — Если уж на то пошло, это скорее из-за того, какая я.
— Какая ты?
— Ну… мой характер. Перфекционистка. Повернутая на том, чтобы всё шло по-моему. Постоянно всё контролирую. Иногда холодная. В общем, я знаю, что произвожу впечатление бесчувственной стервы, но…
Он смеется. Лукас смеется в открытую. Гулкий, глубокий звук, громче всего, что я от него слышала. Я не знаю, что делать, кроме как продолжать идти и смотреть на него в полном недоумении.
— Что? — спрашиваю я.
Он качает головой. — Ты не холодная, Скарлетт. Ты… мягкая.
— Я не мягкая.
— Со мной — да.
Его глаза встречаются с моими. Темный, непоколебимый взгляд, который сдирает с меня слой за слоем. — Может, это я делаю тебя такой.
К щекам приливает жар, и я заставляю себя отвернуться, уставившись на наши кроссовки. Его ноги такие длинные, что ему явно приходится подстраиваться под мой шаг, иначе я бы давно выдохлась. — Джош встретил кого-то, кто понравился ему больше.
Правда уже не жалит так, как раньше, когда от одного упоминания его имени я чувствовала себя одинокой и ненужной. — Но он не был… таким, как мы. Мы в этом смысле не подходили друг другу.
Он останавливается перед белым домом в испанском колониальном стиле прямо за пределами кампуса. Я делаю то же самое, стараясь не робеть под его серьезным взглядом. — Ты всё еще любишь его? — тихо спрашивает он.
Вопрос застает меня врасплох. Как и легкость, с которой я отвечаю. — Нет. Я по нему не тоскую. Прошла уже миллион лет, и…
— Миллион.
Я закатываю глаза. Улыбаюсь. — Полтора года.
Это более содержательный ответ, чем тот, что дал он, когда я спросила про его чувства к Пен. «А ты, Лукас?»
— И больше никого не было?
Я качаю головой. — Не потому, что я зациклена на Джоше. Просто учеба на медика, график тренировок… К тому же, с моим везением я лайкну в Тиндере кого-нибудь, кто штурмовал Капитолий и ненавидит плановые прививки. Так что… да. Только Джош.
И «теперь ты» — сладко пульсирует между нами. Хочется поежиться от этого ощущения, от жара в животе, который он оставил, от этого раздражающего, но приятного напоминания: Лукас такой же, как я.
Я жму плечами. Покусываю губу, прежде чем набраться смелости и спросить: — А ты?
— Что я?
Он смотрит на меня выжидающе. Нордический бог, дарующий аудиенцию подданной. Это заводит меня не по-детски — вот такая я странная.
— У тебя был кто-то, кроме Пен?
Он колеблется, затем наклоняет голову, указывая на вход в дом: — Всё сложно. Обсудим это внутри.
ГЛАВА 27
Вопрос о том, нужно ли мне снимать обувь перед входом, кажется вполне обычным, и я не понимаю, почему Лукас отшатывается так, будто я предложила размазать барсучье дерьмо по стенам его гостевой ванной.
— А есть альтернатива? — спрашивает он с таким видом, будто существует лишь один правильный ответ. Затем качает головой и бормочет что-то себе под нос. Кажется, это было слово «американцы».
Я не могу сдержать смех, следуя за ним по пугающе безупречному коридору.
К сожалению, мой перфекционизм никогда не распространялся на чистоту. У нас с Марьям раз в квартал проходят домашние собрания с неизменной повесткой дня: сначала мы виним друг друга в том, что квартира похожа на свинарник, затем следует поверхностная уборка на фоне стресса, которая временно усмиряет чувство стыда, и в финале мы клянемся самым дорогим — я своей собакой, она своей фигуркой Ктулху, — что обязательно купим подставки под стаканы и больше никогда не позволим энтропии победить нас.
Кнопке и Ктулху конец.
— У тебя дома гораздо чище, чем у меня, — говорю я, ненавидя благоговение в собственном голосе. Лукас бросает на меня взгляд через плечо, полный легкого осуждения.
— Это шкаф, — он указывает на деревянную дверь. — Можешь одолжить там чистящие средства.
Я фыркаю. — Ноги моей больше не будет у тебя в гостях.
— Меня устраивает.
Он ведет меня на кухню, которая выглядит как картинка из буклета риелтора, надеющегося, что клиент купит дом за наличные прямо сейчас.
— Лукас, когда ты вообще находишь время, чтобы…
— Друг, я не знал, что Пен здесь… ой.
В арке появляется Хасан и замирает, уставившись на меня. — Привет, Ванди.
— Хасан, — говорю я. Он британец, высокий, широкоплечий, с глубоким голосом. И хотя я видела от него только доброту, я инстинктивно прижимаюсь ближе к Лукасу. Мой бок касается его тепла, и я чувствую, что он сделал то же самое.
— Извини. Услышал женский голос и решил, что это Пен.
Я перевожу взгляд на Лукаса, ожидая, что он объяснит соседу, почему я здесь, но он занят выбором яблока сорта «Фуджи» из вазы с фруктами, расставленными так идеально, будто это натюрморт девятнадцатого века. Бремя полуправды ложится на мои плечи.
— Мы с Лукасом работаем над проектом.
— А-а.