— Ага.
— Можно спросить тебя кое-что о Лукасе?
— Ты имеешь в виду моего бывшего, с которым ты сейчас спишь? Конечно.
Не сейчас. — На днях я встретила его брата, и...
— Какого брата? — её глаза округляются.
— Яна.
— Погоди — какой из них Ян?
— Следующий по старшинству после Лукаса.
— Тот, что с детьми? Адвокат?
— Это Оскар и Лейф, двое старших.
— Точно, точно, — она пожимает плечами. — Так что там с Люком?
— Ты знаешь, как он... пытается доказать самому себе, что он выше своих желаний?
Она смотрит на меня с таким недоумением, будто я только что объявила, что переезжаю на ферму в Вермонте разводить карликовых коз.
— Лукас Блумквист? Ты уверена... мать твою!
Пен хлопает меня по предплечью, уставившись куда-то на трибуны.
— Что случилось?
— Он здесь.
Я щурусь вдаль, пытаясь разглядеть неопознанного «его».
— Кто?
— Тео. Учитель. Тот учитель, по которому я сохну!
Я открываю рот от изумления. — Он пришел ради тебя?
— Я... может быть?
— Ты его приглашала?
— Нет! Нет? Я мимоходом упомянула, что у меня соревнования, и вот он там...
Пен прячет свою явно восторженную улыбку в коленях, а я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться.
Мой первый соревновательный прыжок после (вынужденного) перерыва — само совершенство, и судьи с этим согласны. Я получаю 8.5 и одну девятку, и на мгновение — прекрасное, блестящее, расцветающее мгновение — я позволяю себе лелеять надежду, что я вернулась.
— Это было самое элегантное обратное сальто в два с половиной оборота в группировке, которое я видела, — говорит мне один из тренеров Техаса, пока я смотрю на табло под душем. Остин пыталась переманить меня к себе, мы познакомились, когда я посещала их кампус.
— Спасибо, — отвечаю я, чувствуя — ого. Кажется, я действительно могу гордиться собой. Какая концепция.
— Надеюсь увидеть еще много таких в твоем исполнении.
Пен идет следом за мной, но её вход в воду не самый чистый. Санни хороша, но её коэффициент сложности низок, что отражается на баллах. Близняшки не прыгают с вышки, так что вместе с техасскими прыгуньями нас всего семеро.
Второй раунд — три с половиной оборота вперед — проходит еще лучше, как и мой винт, стойка на руках и прыжки назад. К моменту завершения пятого раунда я иду второй, уступая Пен всего два очка, но на пятнадцать опережая Хейли, второкурсницу из Техаса.
— И вот здесь мне настанет конец, — бормочу я, стараясь держать плечо разогретым.
— Нет. Ни за что, — Пен встает передо мной. — Это прыжки, Ванди. Тебя губит именно негативное мышление.
Я делаю глубокий вдох. Заставляю себя кивнуть. — Ты права.
— Я всегда права. И слушай, — она берет меня за обе руки. — Сделать перерыв в попытках обратных прыжков было отличной стратегией. Ты поднимешься туда и сделаешь этот прыжок в согнутом положении, потому что ты потрясающая. А если нет, я... не знаю, побью тебя? Так что лучше сделай.
Я смеюсь. Принимаю её объятие. Когда судья жестом приглашает меня начать подъем на вышку, я делаю это, задерживаясь на середине лестницы и ожидая, пока две девушки передо мной завершат свои прыжки. Услышав второй всплеск, я вытираю капли, оставшиеся на коже, бросаю полотенце-шамми и иду к краю платформы.
Шаг к этому краю всегда кажется судьбоносным — решение бросить свое тело с обрыва никогда не бывает легким — но сегодня десять метров между мной и водой абсолютно меняют жизнь.
Я визуализирую. На этот раз не сам прыжок, а то, как я буду чувствовать себя после того, как выполню его. Как проснусь завтра утром и оставлю всё, что мучило меня последние месяцы, далеко позади. Как пойду на тренировку, не будучи определяемой тем единственным, чего я не могу сделать — снова среди равных, а не как чужак. Как вернусь в Сент-Луис на каникулы и мне не придется прятаться в надежде, что я не встречу кого-то из бывших товарищей по команде — или, что еще хуже, тренера Кумара.
Снова чувствовать себя цельной.
Я визуализирую всё хорошее, что принесет мне этот правильный полет через десять метров, и ничего из того, что случится, если нет. Потому что Пен права, и пораженческим настроениям не место в прыжках.
Мой взгляд скользит к тренеру Симе, Пен, Виктории, близнецам — все болеют за меня. За тысячи миль отсюда так же делают Барб и Пипсквик. На дальнем краю бассейна, прислонившись одной рукой к стене, высокая фигура в шапочке и солнцезащитных очках смотрит на меня снизу вверх.
— Одна минута! — кричит судья.
Предупреждение по времени, но всё в порядке. Я чертовски готова похоронить последние два года моей жизни.
Я поворачиваюсь спиной. Закрываю глаза. Сгибаю колени. Поднимаю руки. Выгибаю спину так, как меня учили в детстве. Делаю один глубокий вдох и... вперед.
Прыгуны находятся в воздухе меньше секунды, но иногда процесс скручивания мышц и изменения угла наклона тела настолько тяжел, что кажется, будто он растягивается на годы. Сегодня — не тот случай. Моя талия легко сгибается в «щучку», что стало для меня такой же второй натурой, как фотосинтез для растений. А остальное... оно просто получается. Я не уверена как и почему, но получается. Я вхожу в воду раньше, чем успеваю обеспокоиться возможной неудачей, и, прежде чем вынырнуть, замираю на мгновение.
Крепко зажмуриваю глаза. Смакую облегчение. Затем я выныриваю, едва сдерживая улыбку, вытираю воду с глаз и...
Мне даже не нужно смотреть на табло. Хмурый взгляд Пен говорит мне всё, что нужно знать.
Возможно, я сделала прыжок согнувшись. И, возможно, он был хорош. Но я не сделала обратный прыжок.
ГЛАВА 34
Я на второй (или третьей, какая к черту разница) порции разбавленного пойла, когда до меня доходит: надо бы сказать этому парню из Техаса, который клеится ко мне последние двадцать минут, что секса или даже простого поцелуя не будет.
Тревор (или Трэвис?) по-своему мил. Его квадратная челюсть на меня не действует, а монолог о серебре на Панамериканских играх явно нуждается в сокращении.
— Ты ведь не здесь живешь? — спрашивает он. У меня болит голова. Или он и есть моя головная боль. — Нет.
На самом деле я даже не знаю, где мы. В гостиной какого-то пловца. После соревнований всегда устраивают вечеринки, чтобы показать гостям, что в Стэнфорде умеют отрываться.
Я хочу уйти. Но Пен ушла к своему Преподавателю, и в комнате нет ни одного знакомого лица. Если я брошу Тревора, я останусь одна. А если я останусь одна, я снова начну думать о «проваленном» прыжке и жалостливых взглядах тренера и друзей.
«В следующий раз» (Барб). «Ванди, ты заняла третье место из семи даже с ошибкой» (Пен). «Это просто сбой в мозгу» (Санни). «Всё нормально, малая» (Тренер Сима).
Мне нужно больше алкоголя. Пусть нейроны утонут в этаноле.
— Знаешь, — говорит Тревор, — моя бывшая была прыгуньей в воду. Она сохла по мне сильнее, чем я по ней.
Я оглядываюсь в поисках ром-колы. Даже одиночество лучше этого парня. — Бедная девочка, — бросаю я.
Но тут глаза Тревора загораются. — Охренеть, это же Лукас, мать его, Блумквист! Хей, чувак!
Он протягивает руку. Лукас игнорирует её и садится на деревянный кофейный столик прямо перед нами. Столик жалобно скрипит.
— Ты в порядке, Скарлетт? — спрашивает он, не обращая внимания на своего фаната.
— Ага.
Он изучает меня — молчаливо, глубоко, будто мои слова ничего не значат, а истина скрыта где-то под кожей.
Тем временем Тревор продолжает лебезить: — Чувак, не передать, как круто было плыть рядом с тобой сегодня!
Лукас косится на него и спрашивает меня: — Ты хочешь, чтобы он остался?
— Еще бы она хотела! Нам весело, правда? — лезет Тревор.
— Не особо, — отвечаю я. Алкоголь — отличная сыворотка правды. Тревор выглядит обиженным. — Но дело не только в тебе. Просто день для прыжков был дерьмовый.
Тревор явно находит мои неудачи милыми. Он придвигается ближе, кладет руку мне на голое колено и... фу. Мне становится тошно от этого тепла, пока Лукас не наклоняется вперед, не перехватывает запястье Тревора и силой не возвращает его руку хозяину на колени.