Его приглушенное «Черт, нет» заставляет меня рассмеяться сквозь рыдания. — Я не психолог. Понятия не имею, как лечить блоки. Вы, прыгуны, делаете вещи, которые я едва могу осмыслить. То, что работает для одного, для другого — мусор. Но... — Он слизывает горячую слезу с моей щеки. — Я думаю, позволить себе просто погоревать — это отличное начало.
— Но я...
— Тебе не обязательно злиться на бывшего или на отца. Я злюсь за тебя. Но тебе нужно признать, что то, что случилось с тобой в прошлом году — это ужасно. Тебе было больно, и ты заслуживаешь времени, чтобы исцелиться не только физически.
— Но что если я никогда... Что если у меня не... — Я шмыгаю носом, не в силах облечь мысли в слова. — Кем я вообще буду без прыжков?
Тихое, едва слышное шведское слово выдыхается мне в волосы. Лукас усаживает меня поудобнее, моя кожа липнет к его коже. — Всё будет хорошо, детка. Что бы ни случилось, ты останешься собой. Что бы ни случилось, с тобой всё будет в порядке.
— Но что мне делать сейчас?
— А сейчас... просто поплачь. — Он глубоко вздыхает. Его вздымающаяся грудь, хрипотца в голосе, руки, гладящие мои волосы — всё это успокаивает не хуже идеально выполненного прыжка. — Я здесь, ясно?
Надеюсь, он прав. Не знаю, сколько еще я проплакала у него на плече, но когда силы иссякли, я уснула прямо у него на руках.
ГЛАВА 41
Я прихожу в себя мгновенно. Никаких переходов: только что спала — и вот уже бодрствую; только что была в небытии — и вот уже все осознаю, сгорая от одной вполне конкретной потребности.
— Лукас, — тут же шепчу я.
Он не отвечает. Тяжелые бицепсы прижимают меня к нему, ладонь обхватывает затылок. Между моими голыми ногами чувствуется грубая джинсовая ткань его штанов.
— Лукас.
Спит он раздражающе крепко. Я вошкаюсь в его руках, надеясь, что суматоха сработает. Но добиваюсь лишь того, что он слегка хмурится и притягивает меня еще ближе.
— Лукас!
Тишина.
Я закатываю глаза, раздумывая, на что готова пойти, чтобы его разбудить. Решаю, что на многое: наклоняю голову и впиваюсь зубами в его трицепс, как в кукурузную сосиску на ярмарке штата Айова.
Жду, что он взвизгнет. Вместо этого Лукас медленно открывает глаза, сонно зевает мне в шею, целует в то же самое место и спрашивает:
— Уже утро?
Заспанный и растерянный... он просто очаровашка.
Плевать. Я имею полное право считать милым парня, с которым практикую секс с обменом властью. Имею полное право.
— Я хочу в бассейн.
Он хмурится. Отпускает меня ровно на столько, чтобы выудить из кармана телефон. Тот вспыхивает от уведомлений — их там больше, чем у меня за весь месяц. Лукас спокойно их игнорирует и щурится на цифры.
— Сейчас час двадцать три ночи.
— Оу. — Я сдуваюсь, но тут же прихожу в норму, вспомнив: — Но у тебя же есть ключи, так?
Скептическое «да» звучит скорее как вопрос.
— Впустишь меня?
Он медленно моргает.
— Скарлетт...
— Я никогда не... ты прав. Это всегда для кого-то другого. Для тренера Симы, для всех наставников, что были у меня с детства, для Пен. Когда прыжок не выходит, я чувствую вину, что подвела их. И от них невозможно закрыться, потому что на тренировках они всегда рядом.
Так положено по регламенту — тренировки без присмотра запрещены. Слишком велик риск травмы или утопления.
— То, что ты говорил... про «делать это для себя», про «что-то доказать»...
— Я не пущу тебя прыгать одну, Скарлетт.
— Ты можешь пойти со мной.
— Я серьезно. Если мы придем в «Эйвери» и ты решишь, что я лишний, я все равно не уйду.
— Все нормально. Ты можешь остаться. Ты — не в счет.
— Не в счет? — повторяет он с каменным лицом.
— Да. Потому что тебе плевать.
— Мне плевать.
Его голос звучит так, будто слово «недоволен» придумали специально для него. Я не сразу понимаю причину, пока до меня не доходит, как он истолковал мои слова.
— Не потому... не в том смысле! — я вспыхиваю от досады и смущения. — Я имела в виду, что тебе важнее, чтобы я была в порядке, а не чтобы я была лучшей в чем-то. С тобой я не чувствую такой тревоги, на меня не давят, как...
Он прерывает меня резким, быстрым и каким-то всепоглощающим поцелуем. Когда Лукас отстраняется, его губы кривятся в той самой полуулыбке, от которой сердце пускается вскач.
— Бери парку, — командует он. — Ночью бывает холодно.
Лукас приобнимает меня за плечо, но даже в куртке я жутко мерзну, пока мы идем через кампус.
— Американцы такие слабаки, — выдает он, разочарованно качая головой, а затем притягивает меня еще ближе.
В «Эйвери» всю ночь горит свет (плюс), но когда я окунаю палец в воду, она оказывается такой ледяной, что ей самое место в БДСМ-списке Лукаса (минус). Раздеваюсь и иду в душ, выкрутив воду погорячее, чтобы разогреть мышцы. Включаю систему орошения бассейна. Мне не терпится подняться на вышку. Лукас разувается и идет следом.
— Трамплин или платформа?
— Платформа, — отвечаю я. С нее всё началось. Первая любовь, первая боль.
— Разве ты не должна намазать тело той штукой перед прыжком?
— Какой штукой?
— Ну, чем вы там ноги мажете?
— Ты про воск для пилона?
Он замирает и округляет глаза:
— Ты мажешь голени воском для стриптиза?
— Это для сцепления. Прыгуны используют его, чтобы руки не соскальзывали с ног при группировке, стриптизерши — чтобы держаться на шесте. Ты вообще видел, что они вытворяют?
— Кажется, это вопрос с подвохом.
— Они — элитные атлеты. В отличной форме. Ты правда не знал, что это такое?
— Пен пользуется спреем.
— Ну а я предпочитаю «стриптизерскую штуку».
— Предпочитаешь штуку для стриптиза, — бесцветно повторяет он.
Я вскидываю бровь:
— Удивлен?
Он издает короткий смешок и бормочет что-то похожее на «тролль», но мне некогда разбираться — я карабкаюсь на десятиметровую высоту. Занимаю позицию на краю, наслаждаясь привычной шершавостью покрытия.
— Последнее слово будет? — спрашиваю я Лукаса.
Приятно, что прыжки из передней стойки начинаются лицом к вышке. Приятно, что его лицо — последнее, что я вижу.
— В этом бассейне есть что-то, чего я не знаю? — спрашивает он.
— В каком смысле?
— Тут водится Лох-несское чудовище? Пираньи? Или та рыбка из Амазонки, которая заплывает в мочеиспускательный канал, чтобы растить деток в твоих гениталиях?
— Я... они реально существуют?
— Две из трех.
— Надеюсь, у тебя есть научные доказательства существования Несси. Так что, никаких напутствий?
— Скарлетт, мы заговорим через пять секунд. О каких «последних словах» ты толкуешь?
Я улыбаюсь, потому что он прав. Я попробую прыгнуть, и если получится — супер. Если нет... от этого ничего не зависит. Когда я вынырну из воды, я все еще буду собой. А Лукас все еще будет здесь. Признание этого приносит такое облегчение, что я невольно смеюсь.
Впервые за целую вечность прыжки снова кажутся чем-то веселым.
Вскинуть руки, согнуть колени, толчок...
Все получается. Как раньше.
Я прорываю ледяную гладь воды и выныриваю, работая ногами, чтобы остаться на плаву.
— Лукас! — кричу я, отплевываясь и поправляя лифчик, который наполовину сполз. — Когда я вошла в воду, я была лицом к вышке?
Он сжимает губы.
— Хм-м.
— Или наоборот?
— Дай-ка подумать.
— Вспомни момент входа!
— Хм-м.
— Мое лицо было обращено к тебе?
— Твое лицо?
— Лукас, клянусь богом...
— Скарлетт, — произносит он тем самым тоном. Окончательным. — Я загуглил, что такое «прыжок из передней стойки», сразу после того, как ты впервые о нем упомянула. И я узнаю его, когда вижу.
Я моргаю, глядя на него снизу вверх.
— Ты хочешь сказать...
— Именно. — Он кривовато улыбается. — У тебя получилось.