— Вы с Тео говорите о будущем?
— Немного. Он знает, что я хочу прыгать профессионально. Он хочет быть ученым, но он меня так поддерживает.
Она слегка краснеет, но в ней появилась какая-то игривость, которой я раньше не замечала. И, возможно, я тоже радуюсь, потому что если она будет открыто встречаться с Тео, ей будет плевать, что у нас с Лукасом может развиться во что-то...
Неважно.
В ноябре мы с Пен проводим почти всё свободное время вместе. Обеды, домашка, игровые вечера у Виктории. Мы ездим на поезде в Сан-Хосе на концерт. Я зову её к себе, и она снова сталкивается с Марьям («Абсолютно, мать её, пугающая»). Наш следующий турнир в Миннесоте, и мы буквально вытираем пол соперницами.
— Вот этот прыжок из передней стойки? — говорит мне тренер после моего последнего выступления. Температура в бассейне ниже привычной, и моя кожа в пупырышках, как у ощипанной курицы.
— Знаю, я недостаточно высоко выпрыгнула, но...
— Нет, Ванди. Смотри.
Я поворачиваюсь к табло. Семь. Семь. Семь с половиной.
— Охренеть, — шепчу я.
— Выбирай выражения, — ворчит он. — Но да, охренеть как круто.
Нас не оценивают индивидуально, но протокол перед глазами: моё имя сразу за именем Пен. В синхроне на трамплине мы отстали от близнецов всего на три очка. В основном из-за того, что у Беллы разболелась спина, но всё же.
Пересдача теста по немецкому назначена на день нашего возвращения. После зубрежки карточек во время соревнований я настроена безрассудно-оптимистично. Позже, когда солнце уже село, а недосып наливает голову свинцом, я иду в кабинет доктора Карлсена.
— Вот этот момент про выборку Гиббса? — я тычу в бумагу на его столе, возможно, слишком резко. — Вы сняли два балла и велели перепроверить скорость сходимости. Я проверила, я была права, так что...
На полях доктор Карлсен черкает: «Отис. Трижды проверяй свои требования о двойной проверке».
— Спасибо, — говорю я с удовлетворением. Он вздыхает и откидывается в кресле.
— Пожалуйста. К сожалению, — добавляет он сухо, — ваша оценка и так самая высокая из всех, что я когда-либо ставил.
— Это вопрос принципа, — чопорно поясняю я. — Уверена, вы понимаете.
Он выглядит измученным. — Понимаю, и это заставляет меня пересмотреть некоторые взгляды на самого себя.
— Я считаю, что наше глубокое уважение к вычислительной биологии нужно только поощрять.
Он почти улыбается — это максимум эмоций, не подпадающих под категории «раздражение» или «презрение», который я видела. Это пугающе.
— Доктор Смит говорит, что ваша работа над её проектом неоценима.
— Правда? Мне кажется, я так занята турнирами и тренировками, что не уделяю проекту столько времени, сколько хотелось бы.
— Понятно. Вы говорили, что вы атлет. — Он косится на мое худи сборной Стэнфорда. — Плавание?
— Прыжки в воду.
— Шансы были пятьдесят на пятьдесят.
Я сочувственно кривлюсь: — И вы проиграли.
— Постарайтесь не слишком этим наслаждаться.
— Пытаюсь. Изо всех сил.
Снова вздох. — Ол... доктор Смит упомянула, что вы подаете документы в медшколы.
— Угу. Ну, не прямо сейчас. Скоро.
— Если вам понадобится рекомендательное письмо... — говорит он и замолкает. На него не похоже. Я моргаю, как сова, гадая, как я должна прочесть его мысли, и вдруг...
— Стоп. Серьезно?
— При условии, что ваши успехи в моем классе останутся на прежнем уровне. И что вы не обнаружите предосудительной поддержки устаревших псевдонаучных теорий.
— Вы про гомеопатию?
— Само собой.
— Ой, умоляю, — отрезаю я.
Он коротко кивает. — Отлично.
Я иду по полупустому предпраздничному кампусу, гадая, как далеко может завести рекомендация от самого, мать его, Адама Карлсена. Здесь, в Стэнфорде? Или в любой точке страны? В мире? Может, на одном из спутников Нептуна есть медшкола. Надо проверить.
Марьям уже улетела во Флориду к семье. Её записка на столе гласит: «я оставила тебе еду в холодильнике», но когда я открываю его, нахожу только наш обычный набор соусов и... золотую медаль. Приклеенный стикер сообщает: «обломись! каково это — жить с борцом номер один во всем мире?»
Я тут же пишу ей.
СКАРЛЕТТ: Ты имела в виду — в одном турнире и в твоей весовой категории?
СКАРЛЕТТ: В любом случае, мой ответ: было бы круче, если бы ты оставила мне еду.
МАРЬЯМ: Вы кто такие я вас не звать
Наша последняя тренировка проходит во вторник перед Днем благодарения, и на тот же вечер у меня билет до Сент-Луиса. Зимний чемпионат США начинается на следующей неделе, и я всерьез думала не ехать домой — остаться в кампусе с одиноким сэндвичем с индейкой и тренироваться. Но Сэм спросила: «Ты правда думаешь, что это пойдет тебе на пользу?», и ответ оказался прост.
Я скучаю по Пипсквику. И по Барб (пусть и не так сильно). — Просто... как я пойму, что не даю себе слишком много поблажек? — О господи. — Сэм рассмеялась. Впервые за все часы наших встреч. — Тебе еще расти и расти, Скарлетт.
Лукас возвращается с выезда в тот же вторник. Я не видела его вживую почти месяц. Странно осознавать его присутствие. Еще недавно мы были чужими людьми. А теперь его наличие или отсутствие в моей жизни ощущается одинаково весомо.
Я замечаю его у бортика, он говорит с тренером, а Пен обнимает его за талию. Я вижу его, но у меня нет права к нему подойти. Или есть? Мы не договаривались ни о чем, кроме кинки-секса. Всё, что я могу — это стряхнуть тяжесть в животе и подняться на вышку. Посмотреть на воду, где мы целовались в тишине ночи, пока все спали. Встать на носочки и выдать свой лучший прыжок из передней стойки.
Потом — объятия с близнецами в раздевалке, пожелания доброго пути и легкий мандраж от того, что в следующий раз мы увидимся уже в Теннесси на чемпионате. Я быстро выхожу из спортцентра, заранее содрогаясь от мысли о хаосе в аэропорту.
— Скарлетт.
Сердце уходит в пятки. Я оборачиваюсь: Лукас. Взъерошенные после тренировки волосы, бледнеющие веснушки, манера небрежно привалиться к стене, не теряя грации. Миллион мелочей, от которых не оторвать глаз.
— Ты ждешь...
— Тебя, — говорит он.
Внутри меня будто открывается бездна. — О. Привет.
— Привет.
Я замираю, инстинкты мечутся: бежать прочь или броситься к нему. Он, как обычно, берет инициативу на себя. Подходит ближе, так что мне приходится задирать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Улыбается. Едва заметно, но искренне.
— То письмо от Олив, — начинает он. — Насчет доклада на той конференции.
— Ах да! Я хотела спросить... нам стоит в это ввязываться?
Он склоняет голову. — Ты спрашиваешь? Или констатируешь?
— Я... — я коротко смеюсь. — На самом деле, не знаю. А ты что думаешь?
Он жмет плечами. — Я делал что-то подобное в прошлом году.
— И?
— Было скучно.
— А. Значит, нет?
— Но с тобой будет весело.
Сердце пускается вскач. — Это же хорошо для резюме в медшколу, да? — быстро добавляю я, выставляя щит между собой и его словами.
— Вероятно.
— Тогда по рукам.
Я улыбаюсь. Он — нет. Мимо проходит группа ватерполистов, и повисает тишина, не такая уютная, как раньше. А потом мы начинаем говорить одновременно.
— Ты хоче... — Я соби... Оба замолкаем.
— Давай ты, — говорит он.
— Да ничего особенного. Еду в аэропорт. Домой.
Он кивает. — Значит, мой вопрос отменяется.
Ты хоче... Что ты хотел спросить, Лукас? Хочу ли я... что? Мне стоит заставить его договорить. Вместо этого: — У тебя есть планы на четверг?
Он хмурится. — Четверг?
— День благодарения.
— А, точно. Вечно забываю, что вы, американцы, это празднуете.
— Ага. Посредственная еда и колониальное насилие. Наша фишка. — Я перекидываю рюкзак на другое плечо. — Как прошли соревнования? Ты теперь официально Король Севера?