— Никогда не слышал такой формулировки. Теперь гадаю, почему.
— Упущенная возможность. Новые рекорды есть?
— Нет. — Он поднимает руку, показывая кожу. — Клеймо моего тролля на удачу стерлось еще до начала заплывов.
Я хмурюсь. — Что еще за тролль на удачу?
— Ну, знаешь. Маленькие существа, которые присматривают за нами и приносят удачу.
— Я понятия не имею... — я смеюсь. — Господи, так вот почему ты звал меня троллем?
Он молчит. Просто смотрит на меня тепло, нежно. Я отвожу взгляд, но когда возвращаюсь — он всё еще смотрит. Чуть иначе, более пристально, испытующе, и это придает мне смелости. — Жаль, что мы так быстро разъезжаемся.
Он кивает. — Да. Жаль.
Он выглядит нетерпеливым, губы сжаты, пальцы дергаются. Будто он хочет к чему-то потянуться, но знает, что нельзя. — Увидимся после праздников.
Он оглядывается по сторонам, и я гадаю, думает ли он о том же, о чем и я. Что, если подойти ближе? Всего на секунду, что, если поцеловаться? Кто-то увидит? Кому-то есть дело?
В итоге Лукас просто поднимает руку и убирает прядь влажных волос мне за ухо. Его большой палец задевает мою щеку — всего на мгновение. Рука падает. Я не могу дышать.
— Счастливого пути, Скарлетт, — говорит он хрипло. Его зрачки расширены. — Пиши. Если захочешь.
Я чувствую свой пульс. В щеках. Внизу живота. — Пока, Лукас.
Я не оборачиваюсь, даже когда слышу голос Пен, приветствующей его. Но его лицо стоит у меня перед глазами еще долго после того, как я приземляюсь в Сент-Луисе.
ГЛАВА 45
У Зимнего чемпионата США по прыжкам в воду есть одна-единственная причина для славы.
— Это квалификация на чемпионат мира, — объясняю я Барб над тарелкой с разогретыми остатками ужина.
У нас сложилась трогательная ежегодная традиция: я (в который раз) разжевываю основы соревнований, а она слушает так, будто это совершенно новая и невероятно интригующая информация.
— Я не виновата! — ноет она. — Ты хоть знаешь, сколько в человеческом теле костей?
— Двести шесть.
— Именно. И я должна знать их все — в моем пухлом маленьком мозгу просто не остается места для других знаний. Плюс ты знаешь, как я отношусь к спорту.
— Как к преступлению против диванов.
— Вот именно. Ну же, расскажи еще раз про всю эту заумную канитель, через которую тебе нужно пройти, чтобы сигануть со скалы.
Я вздыхаю, но у меня на коленях сопит Пипсквик, выставив пухлое пузико. На гормональном уровне я просто не способна чувствовать ничего, кроме радости.
— Через три дня я еду на отборочные к Зимнему чемпионату в Ноксвилл. Если пройду...
— Что, скорее всего, и случится?
— Я настроена оптимистично. Если пройду, то попадаю на сам чемпионат. Он начнется через пять дней в том же бассейне в Ноксвилле.
— И какова «наша» цель на этом чемпионате?
Обожаю это королевское «мы», особенно учитывая ее позицию по поводу атлетики.
— Как я уже говорила, там идет отбор на чемпионат мира по водным видам спорта.
— Звучит солидно. Погоди, ты же на таком уже была?
— Только на юниорских. В Монреале и Дохе. Ты меня в обе поездки сопровождала.
— Я же говорю: пухлый. Маленький. Мозг.
— Чемпионат мира пройдет в феврале следующего года в Амстердаме. От каждой страны могут участвовать только два атлета в каждой дисциплине. Значит, если я займу первое или второе место, я поеду.
— Хм. И каковы шансы занять первое или второе место?
— Я стараюсь об этом не думать, иначе впаду в панику и уйду жить в пещеры к какой-нибудь милой семье летучих мышей, но...
Я легонько барабаню пальцами по животу Пипсквика.
— Моя коронка — это вышка, и я туда практически гарантированно прохожу. Не то чтобы я рассчитывала на первое место — Пен, без сомнения, лучше. Но я железно буду второй, если случится пара вещей.
Глаза Барб расширяются.
— И что же это за вещи?
— Ну, во-первых, — я загибаю указательный палец, — Фатима Абади из Юты должна сняться с соревнований по какому-нибудь срочному, но в итоге пустяковому семейному делу. Во-вторых, — средний, — Матильда Рамирес должна получить травму. Ничего серьезного, может, легкое растяжение? Чтобы как раз хватило отсидеться на чемпионате. Затем, — безымянный, — мне нужно, чтобы Аканэ Страйсман, Эмили Ньюэлл и Си-Джей Мелвилл вообще ушли из спорта. Может, они безумно влюбятся и сбегут? Построят хижину в лесу и будут жить своей мечтой? Я не привередлива в плане...
— Я поняла, поняла!
Барб закатывает глаза, но протягивает мне руку. Мои пальцы переплетаются с ее.
— То есть, если я не готова нарушить клятву Гиппократа и прирезать пачку молодых девчонок, мне не стоит покупать невозвратные билеты в Амстердам?
— Типа того. Но это неважно! — поспешно добавляю я. — Мир не делится на черное и белое, на победу и поражение. Если я выложусь на полную и смогу гордиться своим выступлением, мне плевать на остальное.
— Ого. Кто ты и что ты сделала с моей падчерицей?
Я смеюсь.
— Внутри моего черепа живет маленькая кукла с качающейся головой. Она выглядит точь-в-точь как мой психолог и обожа-а-ает напоминать мне, что если я не пересмотрю концепцию поражения, то помру от острой тахикардии, не дотянув до двадцати пяти.
На самом деле «пластиковая Сэм» — мой единственный спутник в первые два дня отборочных. В Ноксвилле я одна, потому что у Бри, Беллы и Пен уже есть места. У меня есть знакомые по юниорским кругам, но по большей части я сама по себе, и мне это нравится.
Я легко квалифицируюсь во всех дисциплинах, привыкаю к прыжковой зоне, отдыхаю. Все бассейны разные. То, как выглядит вода сверху; звуки и температура; то, где сидят судьи — враждебные и беспощадные. Ко всему нужно привыкнуть, и я рада этой возможности.
За вечер до начала Зимнего чемпионата мне внезапно прилетает приглашение на ужин.
— Ванди, нам надоела отельная еда. Хочешь с нами в китайский ресторан? Тут в трех минутах есть дешевое место.
Это Карисса Макрис. Я знаю ее со времен ознакомительной поездки в Университет Флориды. Тогда мы поладили, но после того, как я выбрала Стэнфорд, она больше не объявлялась. И вот теперь, после трех лет игнорирования, она зовет меня на ужин.
— Оу. Правда?
— Да брось. Мы вернемся рано.
Она проводит рукой по темным кудрям и скалится.
— Завтра тут будет столько народу, что придется есть друг у друга на головах.
Китайская еда — моя слабость, поэтому я иду с ней и еще пятью девчонками из Флориды. Мы жалуемся на федерации, тренеров, пловцов и на хвосты по учебе.
— Я видела, как ты травмировалась, — говорит мне Карисса позже, когда мы остались втроем. — Я даже всплакнула. Чистая правда.
— Было дело, — подтверждает Натали, её партнерша по синхрону.
— Это выглядело так больно. Такое могло случиться с кем угодно.
Я складываю салфетку маленькими треугольниками.
— Да, это было паршиво.
— Я рада, что ты вернулась в строй.
— Моя подруга из Пуллмена, — добавляет Натали, — сказала, что ты сейчас на пике формы.
— На данном этапе не приложиться головой о бетон — уже оглушительный успех.
Они смеются.
— Так ты прыгаешь в синхроне? — спрашивает Карисса.
— Ага, с Пенелопой Росс.
— Ах да.
Натали кивает, но у меня возникает неуютное чувство, что она это и так знала.
— Она взяла серебро на трехметровом трамплине на NCAA в прошлом году, верно?
— И золото на вышке.
— Точно. Что ж.
Карисса складывает руки «домиком», широко расставив локти на столе. В голове только одна мысль: «Началось. Вот истинная причина этого ужина».
— Я не привыкла ходить вокруг да около, Ванди. Ты мне нравишься. Ты всегда вела себя как честный спортсмен. Я помню тебя на олимпийском отборе четыре года назад. Ты не попала в сборную, но я подумала: «В ней что-то есть. Она крутая».