И я выдерживаю. И это больно в самом сладком смысле слова. Когда он заканчивает, я жду, что он развернет меня и нагнет. Но он остается на коленях, прижимается небритой щекой к моему бедру, вдыхает мой запах и начинает мерно двигать рукой.
Смысл доходит до меня не сразу. — Я... я... Лукас?
Он целует мой живот и смотрит снизу вверх глазами бесконечно синего цвета.
— Я могу...
Его рука не останавливается. — Можешь?
У нас обычно всё иначе. Я предлагаю. Он просит. Мне нравится, когда он берет, а ему нравится... смотреть, как я извиваюсь. — Можешь что, Скарлетт?
Я смотрю на него сверху вниз, всё еще не отдышавшись.
— Давай, милая. Скажи словами.
Почему это так странно звучит вслух? — Я могу... я хочу взять у тебя в рот.
Он задумывается. Предложение заманчивое, но не слишком. — Но это не то, чего хочу я.
Тем не менее, он встает и опускает меня на колени. Я открываю рот, готовая, жаждущая, и...
Он закрывает его, подцепив мой подбородок большим пальцем. — Я сказал «нет», — напоминает он мягко, почти скучающе, но поворачивает моё лицо к свету, будто хочет запомнить это мгновение, и продолжает двигать рукой в том же ритме.
— Это приятно, — говорит он хриплым, сосредоточенным голосом.
Его щеки раскраснелись. Волосы кажутся темным ореолом в свете потолочной лампы. Я вижу игру мышц и вен на его сильном предплечье.
— Прямо как дома, когда я дрочу и думаю о тебе. Похоже? — Он проводит пальцем по моей скуле. — А я думаю о тебе каждый раз.
Его рука замедляется, словно он хочет растянуть удовольствие, но снова ускоряется, когда я облизываю губы.
— Тебя это устраивает? Вся та грязь, которую я представляю с тобой, пока довожу себя до конца?
Я киваю. От этого движения мои губы задевают его член снизу, и его дыхание резко перехватывает.
— Я знал, что ты не будешь против. Быть моей любимой игрушкой. Моей девочкой. Тем, кого я использую. Кого трахаю. Тем, кого я разрушаю и чиню.
Снова жадный, искренний кивок. Это всё, чего я хочу. Чтобы он говорил мне, что делать, и заботился обо мне.
— Господи. Я поверить не могу, что ты существуешь, Скарлетт.
Его палец проскальзывает в уголок моего рта, заставляя его открыться, и я не сопротивляюсь. Когда головка его члена вжимается в мой язык, он уже кончает. Он не закрывает глаза, даже когда всё его тело содрогается, а из груди вырывается глубокий рык.
Я глотаю всё, что могу. Остатки слизываю с его пальцев. — Идеально, — повторяет он снова и снова, целуя моё лицо, веки, губы.
Эта похвала дарит почти такой же восторг, как и сам оргазм.
ГЛАВА 50
В середине декабря команда по плаванию улетает на шикарные сборы на Гавайи — всё включено. Прыгуны остаются, и в воздухе то и дело витают обиженные словечки вроде «граждане второго сорта» и «нелюбимые пасынки».
— Хватит ныть мне в жилетку, идите жалуйтесь в спортивный департамент, ясно? — бормочет тренер Сима.
— И, Росс?
— Да? — отзывается тот.
— Ты, вообще-то, и вправду рыжий.
К тому времени, как Лукас возвращается, я уже в Сент-Луисе. «Надеюсь, ты нормально доберешься до Стокгольма», — печатаю я, но тут же стираю. Сама не знаю почему. Но на следующий день я вижу три точки рядом с его именем и понимаю: кажется, я не одинока в этом своем «незнании».
— Ты что, плачешь? — спрашивает Барб, когда забирает меня из аэропорта.
Она наблюдает, как я катаюсь по полу, а Пипсквик облизывает мне лицо. Воссоединение с ними лечит моё больное плечо, врожденное неумение есть спагетти без ложки и прыщи из пятого класса.
— Заткнись, — отвечаю я Барб.
— Это просто...
— Что?
Я качаю головой, зарываясь носом в шерсть. Ей срочно пора в ванну.
— Она такая красавица.
— Не поспоришь. Однако хочу заметить, что я не удостоилась ни объятий, ни даже дохленького взмаха руки.
Я поднимаю на неё глаза, и в груди сжимается еще сильнее. Как же хорошо быть дома.
— Не знаю, Барб. Ты просто не такая милашка.
— То, что каждая женщина мечтает услышать от взрослой дочери.
Она вручает мне поводок и указывает на выход.
— Пошли. Надо заскочить в магазин, пока туда не добралась плотоядная амеба во всем своем космическом ужасе.
— Кто?
— Толпа за рождественскими продуктами, Скар.
Рождество проходит тихо и лениво: вкусная еда, фильмы и дневной сон. Только мы втроем, всё как я люблю. Барб, о чудо, не на дежурстве. Пипсквик тихо похрапывает и громко портит воздух. Я сытая, довольная и, наверное, немного безрассудная, потому что фотографирую праздничный стол и отправляю Лукасу с подписью:
«Фика?»
Ответ приходит мгновенно:
«Это полноценный обед».
СКАРЛЕТТ: Откуда тебе вообще это знать?
ЛУКАС: В поле зрения нет кофе.
Я пристраиваю рядом кружку с логотипом конференции.
СКАРЛЕТТ: Так лучше?
ЛУКАС: Всё равно обед. С пустой кружкой рядом.
СКАРЛЕТТ: Ты что, полиция фики?
ЛУКАС: В отличие от тебя, я говорю по-шведски.
СКАРЛЕТТ: Устала я от этого высокомерия.
Две минуты спустя на почту падает уведомление. Кто-то подарил мне годовую премиум-подписку на Duolingo. Лукас записал меня как «Скарлетт Тролль Вандермеер». Скорее всего, он прекрасно знает, что моё второе имя — Энн.
СКАРЛЕТТ: Какая пассивная агрессия!!!
ЛУКАС: Ничего пассивного в ней нет.
Мне хочется спросить, как он. Не отморозил ли он себе задницу. Сколько солнечного света он получает. Но храбрость иссякает, и «незнание» возвращается, так что я скачиваю приложение и начинаю свой путь в шведском.
Однако в последующие дни Лукас сам начинает присылать фотографии. Ян на беговых лыжах. Его племянники пекут что-то с эффектной блондинкой. Заиндевевшая ветка дерева. Самое красивое озеро из всех, что я видела.
Я отвечаю кадрами своей жизни: Арка в Сент-Луисе; прыжковый бассейн;Пипсквик, валяющаяся кверху пузом; лукавая ухмылка соседки Синтии, которая плеснула нам в чай виски.
С кем-то другим я бы стеснялась банальности своей жизни. Но наши отношения с Лукасом настолько основаны на честности, что это просачивается во всё. Мысли о собственной никчемности почти не приходят мне в голову.
Если бы ему не нравился секс со мной, он бы внес правки в список. Если бы ему не нравились мои фото, он бы оставлял их без ответа.
Так мы и продолжаем. Кошачий хвост, торчащий из сугроба. Кабинет Барб. Коньки. Иногда мы молчим. Иногда задаем вопросы. («Это волк?» — «Мы ездили в Евлеборг выслеживать его. Оскар в этом профи».) Единственные части наших тел, пересекающие Атлантику, — это моя ямочка на щеке и его рука, сжимающая удочку для подледного лова.
Я пишу черновики эссе для медицинского и хожу хвостом за Макейлой, коллегой Барб.
— Тебе стоит пройти здесь стажировку в следующем году, — предлагает она. — Может, в весеннем семестре? В резюме будет смотреться потрясающе.
Неизбежное случается в «Костко» за два дня до Нового года. Мы спорим о печенье, когда кто-то окликает нас. Мне требуется минута, чтобы вспомнить лицо матери Джоша, и еще одна, чтобы осознать, что он стоит рядом. Барб и Джульетта болтают, а Джош подходит ко мне.
— Привет, Ванди.
— Привет.
Я ожидаю, что сердце пустится вскачь, но моя симпатическая нервная система, видимо, ушла на «фику». Моя улыбка становится искренней. Мы болтаем пару минут. Его учеба. Моя.
— Я скучал по этому, — говорит он внезапно.
Я хлопаю глазами, понимая, насколько он кажется незначительным теперь, когда я привыкла к Лукасу.
— Да.
— Я не был уверен, не злишься ли ты.
«Мог бы и спросить», — думаю я.
— Нам стоит как-нибудь встретиться. Аврора не будет против, и... ты мне небезразлична.
Внутри меня что-то щелкает.
— Оригинальный способ это показать, — говорю я.
Он смотрит в замешательстве.