А потом отца на Черноморский флот, в Севастополь перевели, я там и в школу пошёл. Интересно, зачем всё так? Родился в Питере, рос за Полярным кругом, вырос в Крыму. Словно специально кто-то меня по свету бросал.
Севастополь я люблю, когда возможность выпадает, всегда туда еду, улочки его, бухты… Вот там я в море и влюбился. Даже, наверное, не просто в море, а в подводный мир. Я, вообще-то, рано читать начал, лет в пять, наверное. Мама на Севере не работала, негде было, вот она всю себя мне и посвятила. Я когда в школу пошёл, и читал, и писал уже, и считал. Так вот, классе, наверное, в первом попалась мне книга про подводный мир, про Кусто, про его экспедиции. И книга-то не детская, взрослая, научно-популярная, а впечатление на меня произвела неизгладимое, заворожили мысли о подводном царстве. Я с тех пор подводным миром буквально заболел. К отцу приставал, просил меня на подводную лодку взять. «Я, — говорил, — ни к кому приставать не буду, я буду тихонько сидеть и в окошко глядеть». Постарше стал, начал акваланг себе выпрашивать. В общем, доставал. Когда я классе в седьмом учился, отец не выдержал, договорился, и начал я к военным аквалангистам ходить на тренировки. Диверсионному делу, конечно, не учился, а вот технике подводного плавания — да. Отец, правда, условие поставил: «Тройку за четверть увижу, спишу на берег». И точно, в восьмом классе я трояк по физике получил, целую четверть на берегу ласты сушил.
Всё то время, пока Олег говорил, Ольга молча шла рядом, внимательно слушая его. Ни словом, ни жестом, ни даже движением бровей она не выдавала своего нетерпения, не пыталась перевести разговор на другую тему. Она устала, правая туфля нещадно тёрла ногу, ей давно нужно было в туалет, но она продолжала стоически слушать Олега. Она интуитивно ощущала, что подобные приступы откровенности случаются нечасто, что всё это вызвано особым состоянием души.
Человек боится быть откровенным. Обычно, спрятавшись в панцирь неприступности, он скрывает от всех своё сокровенное, своё настоящее «я», ведь показать его другим — значит стать уязвимым. Он притворяется взрослым, сильным, уверенным, скрывая от всех душу испуганного ребёнка, циничным, пряча глубокую чувствительность, холодным, маскируя горячую влюбчивую натуру, замкнутым, боясь показать своё неистребимое желание быть открытым всем и каждому.
Маску можно носить долго, но у любого наступают минуты, когда он, наплевав на всё, начинает изливать душу. Такие минуты откровенности случаются порою между случайными попутчиками, когда каждый уверен, что не увидит другого больше никогда, либо между любовниками, когда после физической близости хочется обнажить до конца не только своё тело, но и душу. Они не были ни любовниками, ни попутчиками, а значит, такая откровенность стоила дорогого. Она чувствовала, что выказать сейчас своё нетерпение, пренебрежение — значит оттолкнуть его навсегда, обидеть, а обижать и отталкивать Олега ей вовсе не хотелось.
— А как случилось, что ты учителем стал, почему не моряком, не военным? Неужели не хотел? — не выдержала она.
— Хотел, — Олег помолчал. Было видно, что эта тема ему неприятна и при всей своей откровенности он готов отвечать далеко не на все вопросы. Ольга уже пожалела, что задала этот вопрос. — Но здоровье подвело, — вздохнул он, — в подводники я не годился, а больше никуда мне не хотелось.
Он снова помолчал и продолжил, но уже без прежнего запала:
— К тому времени, когда я школу заканчивал, отца в Москву перевели, в Генштаб. С военным училищем не вышло, решили, что лучше всего поступать в иняз. Я английский неплохо знал, учителя были хорошие, да и отец натаскивал, он им прекрасно владеет, так что способность к языкам у меня наследственная. Не успел институт закончить — в армию призвали. Год прослужил. А тут родители уехали, отца за границу послали работать, ну и мама с ним. Когда из армии вернулся, она прилетала, хотела меня куда-то пристроить, но я решил, что до их возвращения в школе поработаю, а там видно будет. Вот и живу сейчас один, квартиру стерегу.
Олег говорил уже безо всякого воодушевления. Момент искренности миновал, и стало даже неловко за излишнюю откровенность, обнажённость души, как неловко бывает утром смотреть в глаза случайной знакомой, оказавшейся вдруг в твоей постели.
— Я тебя совсем заговорил, — Олег осмотрелся по сторонам, — обещал проводить, а сам всё по парку кручу. Куда прикажете? — Он по-шутовски выгнулся в полупоклоне.
— Нет, Олег, не нужно меня провожать, я тут, рядом живу, сама прекрасно дойду, — Ольга решительно отобрала у него сумку с тетрадями, — а погуляли мы отлично. Я давно хотела по парку побродить. Каждый день через него на работу иду, а просто так пройтись, погулять, некогда. Ну, ладно, пока!