Ему скучно было жить просто так.
У Параджанова был тонус не среднего человека, его жизненный тонус был завышенный. Отсюда быстрый разговор, громкая речь, жестикуляция, вечные придумки, хохот. Причем порой хохот был просто неадекватным, не на «смешное»; он мог оставаться равнодушным к явно смешному и смеяться совершенно неожиданному.
При всем этом абсолютная естественность поведения — он говорил всегда то, что думал. Если, например, его спрашивали о том вечере, когда он принимал «Таганку» у себя в Тбилиси, он отвечал: «Ну что вечер? Ужасный вечер. Пришла Демидова, срезала зонт и сразу же ушла. Вот и всё!»
Параджанова нельзя определить одним словом, в нем было все намешано. Вы у меня спросите: «Он был вор?» Я отвечу: «Да!» — «Правдолюбец?» — «Да!» — «Честнейший человек?» — «Да!» — «Гений?» — «Да!» — «Обманщик?» — «Да!» — «Бездарь?» — «Никогда!»
Где был источник, из которого он черпал эту свою неиссякаемую энергию?
Во-первых, я думаю, что источником была сама его судьба, ощущение своей миссии. Причем с годами это ощущение росло. И он даже служил этому.
С другой стороны, болезнь. Не знаю, как диабет проявляется и как он влияет на тонус, но думаю, что это тоже оказывало свое влияние.
Тюрьма. Я видела письма из тюрьмы, адресованные Лилии Юрьевне Брик. Каждое письмо — это коллаж. Вставить в рамку и повесить на стену.
Вообще, все, чего касались руки Параджанова, надо бы вставить в раму, ибо все это — произведения искусства. Этим он, кстати, многих заразил — и Васю Катаняна, и меня. Мы жили с Катаняном рядом, по соседству. И под влиянием Параджанова бесконечно (Вася — в большей степени) делали коллажи, лоскутные занавески и наволочки, собирали икебаны, шили какие-то лоскутные юбки и кофты. Тут всюду Сережино влияние. Собирала я маленький букетик цветов и посылала его Васе не просто так, а в красивой вазочке, что-нибудь приклеив… Вася приклеивал мои фотографии, например в Сережиных шляпах, на какой-нибудь плакат известной фирмы. Получался Васин коллаж, но мышление опять-таки Сережи Параджанова. Словно и сделал это сам Сережа.
Параджанов очень любил людей талантливых. В этом смысле, можно сказать, он был снобом. Но это не классический снобизм — он просто очень чувствовал талантливых людей и всем им поклонялся, делал им подарки, общался с ними. Он хотел, чтобы память о нем осталась именно у талантливых людей: не было, пожалуй, ни одного талантливого человека, которому Сережа что-нибудь да не подарил. Например, Андрею Тарковскому в их последнюю встречу он подарил кольцо, а Майя Плисецкая, когда выступала в Тбилиси, была просто задарена Сережиными фантазиями.
Талантливых людей он находил не только в творческом мире, это могли быть и воры, всякого рода странные люди, авантюристы: «Авантюрист? Да, но он талантлив!» Тот милиционер, которого я увидела в его доме в свой первый визит, стал постоянным посетителем — он был «талантливым милиционером». Банальных людей вокру! него я не видела, Парачжанов их попросту не замечал…
Утверждают, что Параджанов был абсолютно аполитичным.
Я не знаю, что под этим подразумевается; одни говорят, что посадили его в семьдесят третьем не за политику, а за то, что был чересчур яркой личностью, другие пишут, что посадили его за какие-то гомосексуальные или спекулятивные дела, но совсем не за политику! Слухов вокруг Параджанова всегда было много и при жизни, и после смерти. Во-первых, я думаю, что хороший художник всегда аполитичен, но в то же время художник всегда в конфронтации к существующему строю. Он был чужаком. Он не соответствовал строю, в котором жил. Он очень выделялся, поэтому сразу мерещилась «аполитичность», «политичность», — а ему было плевать. Параджанов был неугоден, а такого человека, естественно, хочется убрать, не разрешить ему работать.
Я никогда не слышала, чтобы Сережа говорил прямо о политике, но о чем бы он ни рассказывал, его мировоззрение было ясно.
Его фильмы продолжали его жизнь, а его жизнь абсолютно отражалась в его творчестве. Одно дополняло другое. Как в случае с Дали, недаром он мне вспомнился. Фильмы Параджанова дополняли его, он — фильмы.
Я видела, например, фотографии людей, которых Параджанов находил, он отбирал их, когда начал делать «Легенду о Судамской крепости». Я видела, как он наслаждался творчеством. Ему даже не важен был результат, куда значительнее было наслаждение, с которым он пристраивал какую-то тряпочку, одеты своих актеров, как он гордился, когда что-то получалось, как он радовался, находя уникальные украшения и реквизит.