Приблизительно так же строятся спектакли, которые мне нравятся. Спектакли с симфоническим звучанием, где у каждого актера — своя партия. Посмотрите, как прекрасно сосредоточены оркестранты, когда они впервые исполняют сложное музыкальное произведение. Они — одно целое. Они слышат одну тему — Музыку. В этот момент на второй план уходят их личные неприятности, профессиональные разногласия, несовместимость характеров. Они поднялись над всем суетным, мелким. И делают одно дело. Они работают. Они профессионалы. Они — мастера.
Для меня большой вопрос — партнерство. С хорошими партнерами я играю хорошо, с плохими — плохо. Например, в спектакле «Деревянные кони» первая часть была построена полифонично, многослойно: на сцене посиделки, в то же время шел почти литературный рассказ актрисы Жуковой о моей Мелентьевне, которая сидела тут же, — и это, кроме того, переплеталось с видениями самой Мелентьевны. Когда актеры пытались бытово, привычно оправдать свои реплики, включали в свой рассказ оценивающие реакции, междометия — все здание спектакля рушилось. Мне становилось очень неловко на сцене, стыдно: что это я сижу перед всеми и непонятно кого изображаю, без грима, без слов…
Когда же все участники настраивались на тему Мелентьевны (а именно таков был замысел режиссера), когда они прислушивались друг к другу, к залу и к себе — спектакль шел хорошо и мне очень легко было играть. Ибо просто старуху сыграть в общем-то нетрудно. А старость, одиночество старости, одиночество мудрое, достойное и чуть ироничное — это уже тема. И эту тему без общей слаженности, настроя на одну волну, без партнеров сыграть трудно.
Не все актеры, как это ни странно, умеют слушать партнера. Заняты только своей правдой, своей ролью, забывая об общей идее и замысле спектакля, думают о впечатлении, которое производят на публику, или о других вещах, не относящихся к сцене. Вести разговор с такими партнерами мучительно. Их реплики летят, как шарики пинг-понга на кривом столе — невесть куда… Диалога не получается, сценическая речь звучит фальшиво.
Если в хорошем, сыгранном оркестре с прекрасным дирижером несколько инструментов (или хотя бы один) фальшивят — хорошей музыки тоже не будет, хотя нетребовательный, неподготовленный слушатель этого может и не понять.
— Очень часто говорят о студийности. Что, по-вашему, означает это понятие — «дух студийности»?
— В театре мне посчастливилось дважды пережить это: в Студенческом театре МГУ в конце пятидесятых — начале шестидесятых годов, когда во главе с Роланом Быковым создавался новый театр и рождалась новая театральная форма, и в возникшем в середине шестидесятых годов Театре на Таганке под художественным руководством Юрия Любимова.
Возникновение этих двух театров было очень похожим: и там и там рождалась новая театральная форма, рождались новые идеи… Поэтому, я думаю, студийность — это рождение, начало, молодость таланта. Но вечно молодым, к сожалению, Оставаться нельзя даже в искусстве. Да и театр (вернее, новая театральная форма) живет десятилетними циклами. Идея — развитие — штамп. А штамп — это смерть. Студийность ухо-пи г не с появившимся мастерством, «мастеровитостью», а с изживанием идеи. Но если приходит новая, другая идея, дух студийности опять возрождается в том же старом театральном коллективе.
В кино студийность возникает, когда в группе собираются единомышленники, когда фильм снимается на одном дыхании, когда друг друга понимают с полуслова… Впервые с этим чувством единения, сообщничества, беспредельной преданности одной идее я столкнулась на съемках фильма «Дневные звезды». Все жили одним делом… В кино я сталкивалась потом с такой самоотверженностью часто: и в «Шестом июля», и в «Зеркале», и в «Ты и я», и в фильме «Иду к тебе», у Киры Муратовой в «Настройщике»…
Когда видишь хорошие спектакли, интересные фильмы — всегда ощущаешь в таких произведениях «дух студийности». И кино, и театр — искусства коллективные. От единомыслия, таланта коллектива зависит и результат.
— Вы любите ходить в театр?
— Нет. Сама слишком много времени живу в вымышленном мире театра… Но когда чужой спектакль меня захватывает, бываю очень рада, что пошла.
— А в кино?
— Тоже нет. Мешает реакция зрительного зала, которая, в отличие от театра, не может изменить качество происходящего на экране.
Предпочитаю смотреть фильмы по телевизору или в просмотровом зале. Один на один — как с книгой.
А вообще, я постоянно ощущаю эмоциональную зависимость от своих художественных впечатлений. Если посмотрела плохой фильм, неинтересный спектакль — могу быть раздражена, подавлена и немедленно утрачиваю ту самую доброжелательность, которую больше всего ценю в людях. Меня спрашивают, как пройти на Ордынку, а я буркну в ответ что-то невразумительное. А после хорошей выставки, актерской удачи я уже не просто объясню про Ордынку, но и, может быть, провожу туда.