А я в своей Мелентьевне на репетициях все время вертелась — кто говорит, на того и смотрю, головой киваю…
Перед спектаклем «Деревянные кони», когда зрители рассаживались по местам, я сидела за кулисами в костюме моей Мелентьевны и вспоминала Переделкино, двух старух, одиноко бредущих по аллее, у одной из которых за спину закинута рука открытой ладонью наружу, вспоминала мою владимирскую бабушку, как она молилась перед закатом, вспоминала добрые поступки людей, с которыми мне посчастливилось встретиться, вспоминала свое одинокое детство. И — успокаивалась. Выходила на сцену.
— Как вы считаете: тот образ, который вы создали, и та маска, которая предназначена для всех, — они совпадают с вашим внутренним самоощущением? Или вас мало занимает, что думают о вас другие?
— Во-первых, мало занимает. Во-вторых, у меня несколько масок. Есть маска сильной, волевой, закрепившаяся за мной из-за киноролей: я очень много в свое время получала писем из лагерей и тюрем с предложением быть в команде и даже главарем. Маска замкнутой, закрытой, холодной. Считается, что если я открываюсь людям, то потом очень жестко и даже жестоко отбрасываю их. Но это тоже маска. В быту же, мне кажется, я (пауза, долго подбирает слово. — Примеч. журналиста) — студень. Я никогда не спорю. Никогда не настаиваю на своем. Ну, будет как будет. Ну, как пойдет. Я начинаю решать и действовать, только когда это касается моих внутренних проблем, а так я никогда ничего сама не решаю.
— А есть ли среди ваших ролей стопроцентные удачи, на ваш взгляд?
— Нет, пожалуй, что нет. Одно время мне казалось, что Раневская. Впрочем, что-то в кино иногда получалось. Меня сейчас даже поражают какие-то вещи. Так сейчас я уже не сыграла бы. Я на это просто не пошла бы — такая мелкая, основательная разработка характера, партитуры внутренней жизни. Сейчас я уже ничего никому не разжевываю, играю по основным пунктам.
— Скажите, Алла Сергеевна, что для вас значит ваша профессия? Как вы разделяете для себя профессию и жизнь, возможно ли это разделить?
— Я думаю об этом часто. Это сложно. Вот о Смоктуновском говорили, что он был неумен. Это не так. Он умен и тонок, потому что гениален. Талант сам по себе умен. И моя актерская профессия мудрее меня. Когда я в профессии, мое сознание к этому не подключается, потому что оно глупее. Я ощущаю себя проводником других идей — не своих. Потому что мои идеи… они банальны. Я их вычитала из книжек. В быту я живу чужим опытом, опытом вот этих книг (жест рукой на стеллажи с книгами. — Примеч. журналиста). А в профессии я проводник других идей. Поэтому профессия отбира-ет, делает селекцию, вырабатывает вкус. В профессии к тебе приходит ощущение гармонии, которое само диктует, что можно, а чего нельзя. Нельзя, к примеру, надеть какое-то платье, потому что оно нарушит гармонию характера, и никому никогда этого не объяснишь — ни девочкам-костюмерам, ни девочкам-гримерам, ни собственному партнеру, когда у него этого чувства нет.
— Вы любите говорить об актерской профессии, театре?
— Да. Но терпеть не могу, когда об этом говорят другие. В искусстве теории не обладают универсальной значимостью.)то теории для одного, ему отвечающие, ему служащие, ему обязанные. Такая теория нуждается в обязательном уточнении, что это теория такого-то и только ему она служит орудием. Впрочем, я замечала, что у актеров часто так называемые теории расходятся с делом. Иногда хорошая теория — и плохой актер, Иногда наоборот — бог знает что говорит, а играет прекрасно.
У менн много всяких «теорий». Они часто меняются. К счастью, не всегда совпадают с делом. Я очень люблю учить, как надо и не надо делать. Может быть, это осталось от моей университетской профессии преподавателя.
Бернард Шоу любил цитировать одного древнего философа: «Поучает тот, кто не может сделать сам». Правда, говорят, сам ужасно любил учить.
— Какая сейчас у вас любимая «теория»?
— О пластике и слове. О том, что зритель не только слышит, но и видит. О необходимости и естественности пластического рисунка как выразительного средства.
МАЛЫЙ ТРАКТАТ О ПЛАСТИКЕ
В последнее время все чаще и чаще можно слышать, что актеры утеряли культуру слова. Это, конечно, верно. И оттого, может быть, утеряно еще более ценное — искусство трагедии…