А с Валей происходили важные перемены. Новое обстоятельство вторглось в ее душу, повелительно подчинило их себе, превратив остальное в маленькое и незначащее.
Этим новым обстоятельством стал ребенок. Он три месяца молчал, словно его и не было. Теперь он был.
Валя не раз слышала, как женщины равнодушно говорили после абортов: «Разве это ребенок — червячок пока!» Другие выражались насмешливо и сокрушенно: «Попалась, но вовремя выкрутилась». «Вовремя» означало — отделалась от того, что пока не ребенок и не требует права на любовь и внимание, но что могло бы стать ребенком и захватить, никого не спрашивая, такие права. Первые месяцы беременности были болезнью, материнские чувства спали, а если и говорили, то женщины не признавались, в них было что-то зазорное. И это были нормальные женщины, будущие самоотверженные матери, люди как люди, такие же, как и Валя. Но Валя оказалась не такой.
Она ни разу не подумала, что может забеременеть. Душу ее жгла любовь, ничего другого не было. Отрешенность от всего, что не было любовью, помешала ей разобраться в себе. Где-то в недрах ее организма две клетки, своя и чужая, слились в единое целое — микроскопически крохотную клеточку, одну среди миллиарда других. И все миллиарды клеток ее тела теперь жили лишь ради того, чтоб развивалась эта единственная и неповторимая клеточка. Она жила, она выросла, умножилась, она вспухала в десятках ежечасно, ежеминутно нарастающих клеточных поколений, она стала горошинкой, горошинка превратилась в комочек, комочек вытянулся, расчленился, он походил не то на куколку, не то на червячка — человек рос в человеке.
И он постарался заявить о себе — этот крохотный человечек, он не признавал секретов, он знал, что его появления ждали с радостью и нетерпением. В грозной тайне рождаются другие новообразования организма, мрачные, похожие на осьминогов опухоли, они таятся, набирая силы, потом, окрепнув, простирают хищные щупальца по всему телу, опутывают и высасывают организм, глотают и переваривают его, живого, трепещущего, страдающего. Все клетки и органы человека вступают в отчаянную борьбу с этим новым телом в его теле. Его стараются рассосать, каждая крошка пищи дается ему с бою — организм обессиливает и сникает в этой жестокой борьбе. Но это новообразование не таится, не борется за существование, к нему устремляются соки, тепло, импульсы — организм расцветает, приспосабливаясь к новому образу жизни. Человек еще не знает этого, но все, что есть в нем, уже поставлено на радостную службу развития новой жизни. Он заболевает удивительной болезнью — болезнью создания подобного себе существа. Именно в это время многие, отвергая извращенным сознанием совершающееся в них великолепное физиологическое таинство, твердят тупо и хмуро: «Какой же это человек — пока червячок!»
Но Валя долго не узнавала болезни приспособления себя под возникшую в ее теле новую жизнь, зародыш развивался, ничем себя не показывая. Она расцвела, похорошела и посветлела — это и было ее особой болезнью при беременности. Она ела с охотой, с охотой работала, беспричинно улыбалась, крепко спала, уставала здоровой усталостью — тело ее смеялось и пело, кровь со звоном обегала ее всю. Вале казалось: все это от того, что она счастлива. Она была счастлива, ибо, не зная этого, жила уже не одной своей жизнью.
И так как она не чувствовала своего ребенка, то и без мук подумала, что придется избавиться от него, пока он не появился. Этого хочет Дмитрий, этого и она должна хотеть, им еще рано заводить детей. Правильно, все женщины проходят через подобные неприятности, что ж тут поделаешь? «Жалко, — размышляла она уныло. — Но ничего другого не остается». Предстоящая операция тревожила ее больше. Валя лежала, не засыпая, видела себя на операционном столе. И тут вдруг пробудился ребенок. Тошнота свела тело Вали, она едва успела выбежать наружу. Сразу ослабевшая, с кружащейся головой, она то забывалась в мутном сне, то вскакивала.
С этого и началось. От радостного самочувствия не осталось и пылинки. На Валю, собранные вместе, запоздало навалились обычные недуги этого периода — слабость, головокружение, отсутствие аппетита, плохой сон, тошнота. Валя с трудом поднимала кирпич, с трудом ходила. Она утешалась: скоро недомогание пройдет, станет легко. Недомогание не проходило, становилось хуже. Дожидаясь улучшения, она не пошла к врачу. Перелом в ее состоянии так удивительно совпал с разговором об операции, что она их связала. Она думала о зревшем в ней человеке, как о разумном существе: «Узнал и всполошился!» Мысль была вздорна, никто ничего не узнал, нет еще человечка — так, комочек, червячок. Но мысль возвратилась, стала неотвратимой.