Это было страшно давно, так удивительно не походил тот прежний мальчик на юношу, сумрачно сидевшего на обледенелом бревне. Какой прямолинейной казалась жизнь тому, прежнему — стремительная дорога вверх, только вверх, в стратосферные дали. Нет, я знал, что жизнь нелегка, что на каждом шагу подстерегают испытания, все кругом говорили, писали, кричали, пели о трудностях — как не понимать, что они существуют? Трудности не только существовали — борьба с ними наполняла жизнь героизмом. Я стремился к ним, готовился с ними сразиться, они для того, собственно, и возникали, чтоб их преодолевать, я пойду на них грудью, вот как это рисовалось. Нет, реальные трудности иные, чем воображались, они маленькие, они гаденькие, что в них героического? Я думал, что на тяжелом подъеме израню ноги о камни, набью мозоли на руках, но неукротимо, хватаясь за кусты, за землю, уже не стоя, а лежа — все буду пробиваться наверх! Красивая картина, не правда ли? А на деле — болотце, ты барахтаешься в вонючей жиже, на тебя с насмешкой показывают пальцами! Да, ты воображал, что если не хватит воздуху, то лишь от высоты, зато какие дали кругом! Никаких высот, никаких далей! Ты задыхаешься не в разреженном, а спертом воздухе, нет сил оторвать лицо от земли!
И самое главное, сокровенное, священное — как я верил в себя! Какая бы тяжесть ни пала на плечи, понесу ее до конца, какая бы дорога ни вышла, буду шагать впереди! Я требовал от жизни испытаний, трудных троп, такая это была вера. Нет, не из бахвальства я крикнул матери: «Ты прочтешь обо мне в газетах!» Да и вера ли это была, слепая, тупая, боязливая, как все веры? Не вера, знание, я знал о себе — будут писать, будут выделять! И точно, совершилось! Написали, выделили — радуйся! Что же теперь остается? Запаковать газету в конвертик, послать матери — читай, мама, ты верила в своего сына, посмотри, каков он в жизни!
Игорь опустил затекшую руку, склонил голову на другую, продолжал терзать себя беспощадными мыслями. Все азбучно ясно — я не тот, каким воображал себя, я в себе ошибся. Не нужно самообмана, тем, воображаемым, не быть. Можно прыгнуть через созданные человеком преграды — через барьеры, воздвигнутые природой, не перемахнуть. Нельзя добавить себе ни роста, ни веса, ни мускулов, суровой правде нужно смотреть в лицо. Надо примириться с тем, что еще долго плестись в хвосте, что не раз ткнут в тебя пальцем, насмеются, строго выговорят. Пройду и через это, выхода нет. К прежней жизни, под крылышком у мамы, так же нет возврата, как нет прежних иллюзий. Раньше жилось мечтой о будущих подвигах, чем жить теперь, если возвратиться? Воспоминанием о провалах? Да, нелегкая, совсем по-иному, чем мечталось, нелегкая обидная жизнь выпадает на долю, жизнь худшего среди всех…
Игорь взял газету. Бумажные листы пробрало морозом и покрыло изморозью, они ломались. Игорь подышал на газету, чтоб она отошла, свернул ее и спрятал в карман. Потом он пошел, с трудом сгибая онемевшие ноги, с каждым шагом двигался все быстрее, он не мог идти медленно, хотя и не знал, куда спешить.
10
Лене зима показалась, пожалуй, горше, чем другим девушкам. Дело было не в холоде и снеге, хоть и холод временами казался нестерпимым, а снег валил так густо, что в трех шагах было не видать, а с кирпичей приходилось сдувать его, перед тем, как укладывать. Снегопады закрыли дороги в лес, туда не пробирались и на лыжах, а если удавалось углубиться, то скоро становилось страшно — в валящей с неба белой мути легко было заплутать и на опушке. Лена привыкла к лесу, к его нарядным деревьям, к их раскачиванию на ветру, к их шуму и запаху — она скучала дома и в клубе, а в библиотеке было нечего делать. Выдача книг была прекращена. В бараке ломали перегородки, стучали топорами, визжали пилами и рубанками, переоборудуя помещение под новый читальный зал. Чударыч, в хлопотах по своим строительным делам, не всегда мог уделять Лене и двух минут — она перестала ходить к нему.
Однажды в хорошее воскресенье она выбралась в тайгу и не узнала леса. Лес умер. Он стоял на склонах безжизненно белый, лишь на вершинах, где вольно гулял ветер, торчали освобожденные от снега лохматые кроны кедров и острия пихт — из желтовато-зеленых и синих они превратились в черные. Лену особенно огорчило, что лиственницы оголены — потеряв свою оранжевую хвою, они походили теперь просто на огромные палки, ничем не напоминали деревья, вчера еще такие величественные. Буйное пылание цветов и красок, радовавших Лену недавно, поглотила мертвая белизна снега, мертвая чернота окоченевшей хвои. Но самым безрадостным было то, что лес утратил свои запахи и голоса. Сколько Лена ни бродила меж стволов, как ни отыскивала местечко, хоть немного защищенное от снега, всюду пахло им, только им — сырым, пронзительно холодным снегом. И всюду было так тихо, что слышались удары собственного сердца. А когда налетал ветер, нагие вершины лиственниц, кедры и пихты одинаково бесстрастно покачивались и мертвенно скрипели: жестяные, резкие звуки, просто звуки — не голоса!