Его теперь больно ранило то, на что год назад он даже не бросил бы взгляда, сущие пустяки. Прежняя жизнь не воспитала в нем особой чувствительности. Он знал и насмешки, и тычки, и расправу старших. «Жорка-слюнтяй!» — дразнили его в детстве. «Жорка-вор!» — кричали после первой отсидки, хотя он не воровал, а попался в драке. «Жорка-бандит!» — шептали после второй отсидки, хоть и в этот раз он никого не ограбил, а лишь пытался — с ножом в руке — свести счеты с более сильным обидчиком. Обидчик бежал без памяти, но за это торжество пришлось поплатиться двумя годами колонии. В колонии воры-профессионалы подминали его под себя. Он защищался кулаками и зубами, острым языком и бешеным взглядом. От него понемногу отступились. «Духарик» — то есть отчаянный, смелый, так его прозвали тогда. С этим прозвищем — «Жорка-духарик» — он вышел на волю, это было неплохое имя, в нем переплетались ирония с уважением. Он не хвалился хлестким названием и не печалился над бранными, от похвалы не было сладко, брань на вороту не висла. Такой он был прежде. Даже брат понимал, что он переменился. Одна Вера не хотела этого признать.
И это было тем страннее, что она не знала его старого, они познакомились при отъезде, сблизились в дороге. Как же она могла разглядеть в нем столько скверного, ничего, кроме дряни, не увидеть? Да, конечно, он не дал себя легко обкрутить. Что он, первый или последний, кто так поступает? Дело парней отбиваться, ваше не пускать, так бы и у них пошло, до чего-нибудь бы дошло, обычная дорога любви — почки и кочки, объятия и проклятия, на каждом шагу мочалит, а идти надо. Нет, она не пошла, метнулась в сторону, казнит его презрением, словно преступника. И на кого променяла его, на кого? Нет, говорил себе Георгий, простить нельзя, пусть кается. Даже не думать о ней, никогда не вспоминать, твердил он, нет ее и не будет, вот так и точка! Это было окончательное решение — никогда о ней не думать, он вспоминал об этом запрете ежечасно, думал о нем все вечера.
От постоянных размышлений, внутренних обид и внешней славы он становился сосредоточенным. Его покидало острословие и насмешливый взгляд на мир.
— Вы меняетесь, Внуков, — заметила Лена после ужина, проведенного за одним столом в молчании. — Возможно, к концу жизни станете человеком.
Он сдержанно поглядел на нее.
— Нельзя сказать, чтобы вас обучали любезному обращению.
— Зато меня учили с каждым обращаться, как он заслуживает.
Лена, впрочем, сама вдруг переменилась. Если никто не понимал, почему она не расстается с неудобной городской одеждой, то еще меньше было понятно, для чего она в одно утро полностью с ней разделалась. Георгий раньше услышал о чуде с ней, а потом встретил ее на тропке около барака. Он остановился и восхищенно свистнул.
— Пустите, чего загораживаете дорогу? — сказала она с досадой.
— Ну и ну! — воскликнул он. — У вас, оказывается, фигура, а не бочонок. В какой ломбард вы отдали свои тридцать одежек?
Она выстрелила в него гневным взглядом и пробежала по снегу. Все утро она вспоминала встречу и хмурилась. А потом повеселела, заулыбалась и стала шутить, это тоже было неожиданно — шуток от нее не слыхали. При следующей встрече с Георгием она сама вызвала его на разговор.
Это было в один из ясных вечеров в конце декабря, таких вечеров теперь выпадало три-четыре в месяц. Лена чуть не налетела на Георгия. Он прислонился к столбу и рассматривал небо. Воротник его шубы был поднят, и на воротнике, и на шапке нарос иней — видимо, Георгий стоял уже долго. От неожиданности Лена поздоровалась, он вежливо ответил. Ее поразил его сосредоточенный вид.
— На что вы смотрите? — спросила Лена. — Разве на небе родились новые планеты или луна затмилась?
Он улыбнулся обычной насмешливой улыбкой, лицо его стало прежним — дерзким и самоуверенным. Лена пожалела, что завязала ненужный разговор. Надо было уходить. Уйти, не выслушав ответа, она не рискнула. Георгий сказал:
— Изучаю небесную географию.
— Небесную географию? Это что за штука?
— Ну, расположение светил, созвездия, их яркость и цвет.
— А зачем это вам нужно?
— Задайте вопрос полегче, Леночка. Я сам третий месяц не могу найти на него ответа.
Он смотрел не вверх, а на Лену. Теперь ей в самый раз было уходить. Она стояла. Он заговорил опять:
— Мне нравится. Вы меня угощали Декартом, а я выпрашивал у вас книжку по астрономии. Привязанности беспричинны. Нельзя растолковать, почему одно восхищает, а от другого воротит.