— Не понимаю, мама! Ты хочешь, чтоб вместо побед к рекордов кругом говорили только о трудностях и неудачах?
— Нет, нужно говорить об успехах и победах, а не о поражениях, это правильно. Но надо знать, какой ценой они добываются! Ты не преувеличивал свои силы, они как раз таковы, как ты о них думаешь! Однако ты не знал — сколько надо положить усилий. А это ведь другое, правда?
Он раздраженно отмахнулся.
— Говорю тебе, я слаб физически. Все замечают… Сегодня придумали способ спасти меня — переводят на легкую работу, в служащие…
Помолчав, Суворина спросила:
— Расскажи, как ты жил эти месяцы? Все расскажи, подробно!
Он запинался на первых словах, потом справился с волнением. Он уже не таился, нужно было рассказать матери даже то, о чем себе не разрешал думать. Она была не просто матерью — другом, никто так не знал его, как знала она, никто не понимал его так глубоко, не верил в него так искренне. Он говорил, как мучила его тачка, как трудна работа каменщика, как он стал последним в бригаде, чуть ли не последним на всем строительстве. Он не скрыл и заработков, мать ужаснулась — чем же ты питался, Игорек? Он объяснил, что разработал свою систему питания, вначале было трудновато, сейчас втянулся, голодным не бывает.
— А мне посылал деньги, — упрекнула она, качая головой.
— А что было делать? Если бы я не посылал, ты бы догадалась, что со мной неладно. Я этого не хотел.
— Гордость, гордость! — шептала она. — Весь в папу, просто удивительно, до чего вы похожи!
Выговорившись, он почувствовал усталость.
— Мама, я посплю, — сказал он. — Через часик разбуди, нам надо еще поговорить. И никуда, пожалуйста, не уходи!
Она ответила, поправляя одеяло:
— Спи, сынок. Я никуда не уйду.
— Дай руку, — пробормотал он, засыпая.
Она подождала, пока его сон стал ровным и глубоким, и тихонько вытянула руку из-под щеки. Игорь не шевельнулся. Суворина подошла к двери и снова оглянулась на сына, потом вышла и осторожно прикрыла дверь.
4
Она торопливо шла в контору по заснеженной улице поселка. В конторе она спросила начальника строительства, ей показали последнюю дверь в длинном, как штольня, коридоре. В приемной на скамье у стены теснились ожидающие с портфелями, папками и чертежами в руках. Очередь продвигалась медленно, за полчаса прошел один. Суворина попросила пропустить ее вне очереди — через два дня ей улетать, не хочется терять так скудно отпущенное время на ожидание.
Один из ожидающих сказал, что сейчас должен идти он, но охотно уступит место. Суворина прошла в кабинет Курганова.
Курганов сперва предложил сесть, потом поднял голову от бумаг, расстеленных на столе. Он взъерошил свою веерообразную седую шевелюру и широко улыбнулся доброй улыбкой. У Сувориной потеплело на душе. Она знала уже, не услышав от Курганова ни единого слова, по одной его улыбке, что он поймет ее, такие люди все понимают.
— С чем пожаловали? — сказал он. — Что-то я вас не припомню.
— Я прилетела сегодня, — заторопилась Суворина. Курганов мотнул головой.
— Знаю — единственная пассажирка сегодняшнего самолета? Фамилия — Суворина. А я было удивился, откуда еще один пожилой человек? Нас на стройке два старика — я да библиотекарь Чударов. Еще Усольцев к нам подбирается, да он на десять лет моложе. Долго думаете погостить? Может, совсем останетесь?
Суворина объяснила, что встретит с сыном Новый год и улетит обратно в Москву. О сыне она и собирается говорить. С ним поступают несправедливо.
Курганов прервал ее:
— Точно, несправедливо! Поставили бедного парня на тяжелые наружные работы. Скажу в оправдание, что мы сами уже спохватились — подобрали ему местечко поуютнее. С января он выйдет на новую работу.
Суворина сказала тихо:
— Это, по-вашему, называется справедливостью — подобрать местечко поуютнее?
Курганов в изумлении откинулся в кресле. Суворина вдруг удивительно преобразилась. Только что перед ним была согнувшаяся, пожилая женщина с усталым лицом, робкими движениями, застенчивая и маленькая. Эта женщина словно выросла, теперь она сидела прямая, строгая, ее глаза, проницательные и настойчивые, смело встретили и отразили взгляд Курганова. На секунду-другую Курганов сам смутился.
— Конечно, справедливо, — сказал он, стараясь смягчить свой громкий голос и разводя руками, так его удивил неожиданный вопрос Сувориной. — Работа по силам — это и есть справедливость.