Как бы то ни было, а обучение и воспитание личного состава в корпусах шло неплохо. Большую роль в этом играли начальник штаба армии генерал-лейтенант Т. К. Буховец, командующий артиллерией генерал-лейтенант М. С. Михалкин и другие генералы и офицеры управления армии. В составе армии были отличные дивизии, сражавшиеся уже под Ленинградом и входившие в состав 30-го гвардейского, 108-го и 109-го стрелковых корпусов, которыми соответственно командовали генерал-лейтенанты Н. П. Симоняк, М. Ф. Тихонов и И. П. Алферов. Артиллерийский корпус прорыва возглавлял генерал-майор Н. Н. Жданов. Командиры корпусов и дивизий отлично знали театр военных действий.
Я стремился побыстрее и как можно лучше присмотреться к командирам и политработникам, познакомиться, насколько возможно, с уровнем подготовки бойцов, сержантов и офицеров низового звена и пришел к убеждению, что народ это в основном опытный, обстрелянный, боевой дух людей высок, настроение приподнятое.
Пришел как-то на политинформацию. Перед солдатами выступал парторг полка капитан И. Н. Гаевой. На груди у него — два ордена и медаль «За отвагу». Средних лет, бывший председатель колхоза из Днепропетровской области, образование, как потом узнал, четыре класса.
— Раньше считали математику самой точной наукой, — басовито говорил парторг, — а теперь мы доказали, что марксизм точнее математики. Сперва, как ни сопротивлялись, вынуждены были отступать. Теперь же идем вперед на Запад.
Сейчас, как бы ни сопротивлялся немец, он не устоит против нас, потому что так наша мудрая наука — марксизм-ленинизм указывает…
После информации меня окружили бойцы.
— Ну как, товарищи, понравилась вам политинформация? — спросил я их.
Один из красноармейцев, как я узнал из дальнейшего разговора, в прошлом директор школы, ответил первым:
— Товарищ полковник, хотя наш парторг и своеобразно трактовал марксизм-ленинизм, но фактически верно. Видимо, иногда важнее не то, что говорят, а то, кто говорит. Мы ведь верим парторгу.
— Увидели бы вы нашего парторга в бою! — добавил восхищенно кто-то из бойцов.
И теперь, более тридцати лет спустя, возглавляя Военно-политическую академию имени В. И. Ленина, я часто думаю о том, как важен все-таки фактор личности в партийно-политической работе и вообще в отношениях с людьми.
В часть пришло письмо. Мать жаловалась на своего сына старшего лейтенанта Сланченко, командира хозяйственного взвода при штабе корпуса, за то, что он забыл ее и не пишет писем.
— Есть же такие вот экземпляры, — протягивая мне письмо, с бурным возмущением говорит комкор генерал Н. П. Симоняк. — Сейчас он придет, я ему покажу, где раки зимуют!
Открывается дверь. На пороге появляется стройный, смуглый старший лейтенант с ярко выраженными цыганскими чертами лица.
— Читайте! — резко бросил Николай Павлович, протягивая старшему лейтенанту письмо.
Сланченко быстро пробегает взглядом по строчкам и поднимает глаза, намереваясь, видимо, что-то объяснить генералу, но Симоняк не дает сказать ему и слова.
— Если для того, чтобы накормить мать, — говорит он, — ты даже на ладони изжаришь яичницу, то и тогда ты будешь в долгу перед матерью… А ты, сын, писем не пишешь!
— А куда писать, товарищ генерал, — вставил Сланченко. — Обратного адреса в письме нет. Я призывался в армию из Кишинева, а штамп на письме ростовский.
— И действительно, Евдоким Егорович, обратного адреса нет, — вопросительно глядя на меня, сказал генерал Симоняк, но тут же нашелся и, обращаясь уже к Сланченко, добавил: — А мать узнала же твою полевую почту. Разыскать ее и доложить лично мне. Ясно?..
…В каждой дивизии — школа снайперов. Ленинградский фронт — зачинатель снайперского движения. Перед молодыми мастерами огня выступает бывалый снайпер Сорокин, сибиряк лет тридцати пяти. Цепкий, быстрый взгляд, хитроватая улыбка из-под густых черных усов, точность, выразительность жестов. Я любуюсь им: это, уверен, личность незаурядная.
— Приказали, значит, мне снять немецкого снайпера, — рассказывает Сорокин. — Да… Пристрелялся он к командному пункту нашего полка. До того обнаглел, что даже стекла стереотрубы разбил. Выбрал, стало быть, я место, замаскировался как следует. Но вскоре по мне начал палить этот стервец. Ну, думаю, это уже нахальство, даже зло взяло. Отполз, значит, я осторожно в сторону и далеко вперед — там ход сообщения такой был — и пару раз пальнул по тому самому месту, где только что сидел. Пальнул не глядя, поскольку не спускал глаз с немецкой стороны. Ну, фашист, видно, решил, что это стреляет какой-то его приятель, и из любопытства выглянул из укрытия. Тут я его и снял… Вот так…