На войне штабы, как правило, работали ночью. И в этом есть глубокая закономерность. Чем больше штаб армии, корпуса, дивизии и даже полка сделает в темное время суток, тем больше у бойцов останется времени для реализации выработанного решения в дневное время. Это отлично понимали такие опытные штабные работники, как командарм генерал-полковник Д. Н. Гусев, начальник штаба армии генерал-лейтенант Т. К. Буховец, начальник тыла генерал А. А. Самсонов. При штабе армии была создана специальная группа, которая доводила вырабатываемые решения до штабов корпусов и дивизий еще до готовности общего письменного приказа, который высылался после. В отношениях между штабом армии и нижестоящими штабами выработалась та необходимая степень доверия, которая позволяла не тратить время на формальности и оперативно решать очередные вопросы.
Уже на второй день после получения приказа армейский график марша был получен в войсках, и вскоре были высланы корпусные и дивизионные рекогносцировочные группы в составе представителей общевойсковых штабов, артиллеристов, офицеров инженерной службы, связи, тыла, политработников. Они на месте определяли потребности в различных средствах для обеспечения нормального движения колонн.
Партийно-политическая работа в наступлении, в обороне… А теперь на марше… Новые, непривычные задачи, выполняемые частями, рождали и новые формы воздействия на бойцов и командиров. Но было и много постоянно используемых общих видов работы. В частности, хотелось сказать вот о чем. Все мы хорошо знаем, что люди очень чутки к нравственному смыслу любого дела, которое им предлагается. Согласитесь, что каждый воин, идущий на смерть, имеет святое право спросить, во имя чего он пойдет на самопожертвование.
Вот на этот вопрос и призвана ответить партийно-политическая работа. Любая воинская деятельность — разведка в тылу противника или марш к фронту, участие в яростной атаке или отражение танковой атаки врага, доставка донесения в штаб или, наконец, выпуск боевого листка — должны приобрести для бойца особый смысл. Тогда осознанное выполнение задания будет возвышать воинов в их собственных глазах, только тогда они по-настоящему почувствуют себя ответственными за порученное дело и будут проявлять творчество и отвагу.
Ведь идея — это не заученная истина, которую человек при случае может произнести. Это боль сердца за правду, за истину. Идея защиты матери, отца, близких, своего народа, своей социалистической Родины — одна из самых возвышенных. И очень важно для политработника любого ранга, решая сотни повседневных дел, не потерять из виду главное, что может и должно владеть чувствами бойца, именно сейчас важно найти слова высокие и простые, душевные и искренние для донесения необходимой идеи до его сознания и сердца.
Люди на время отрываются от фронта… Главное — зажечь в них стремление быстрее, организованнее провести марш и продолжать борьбу с ненавистным врагом. Воины будут идти по местам недавних боев. Надо сделать так, чтобы те разрушения, то человеческое горе, которое оставили фашисты после себя, испепеляли сердца бойцов и командиров священной ненавистью к захватчикам, звали их к мщению.
Но как это наиболее впечатляюще довести до сознания воинов? Как идеи превратить в материальную силу? Как добиться, чтобы идея пронизывала все, даже их самые мелкие повседневные дела? Задача командирам поставлена, совещание с начальниками политотделов дивизий проведено. Теперь надо всем, от командарма до командира роты, идти в красноармейские массы. Ничто не может заменить личного общения с воинами.
— Как дела, бронебойщики? — спросил я у группы воинов, чистивших противотанковые ружья.
— Были дела, товарищ полковник. А сейчас нет никаких дел, одна маета…
— Как так?
— Да так: почистим вот ружья — и дело с концом.
— Но нам же предстоит тысячекилометровый марш. Это ведь не шутка!
— Да, тысяча километров — это, конечно, много. Но однообразное занятие, товарищ полковник. Топай изо дня в день, как верблюд.
— Ну, нет! Марш — сложная штука.
И мне пришлось обстоятельно поговорить о предстоящем марше как о сложной и ответственной боевой задаче.
— Сущая правда, товарищ полковник, — вмешался в беседу пожилой красноармеец, надевая чехол на ПТР. — Помню, отступали мы в сорок втором из-под Ростова…
— Опять Богуш завел свою шарманку об отступлении из-под Ростова, — с досадой произнес приятной наружности блондин с медалью «За отвагу» на груди.
— А ты бы помолчал, когда дело говорят, — оборвал бронебойщик сослуживца. — А еще бывалый человек… Да… Так вот, отступали мы, значит. Дружок у меня был, Сорокин Иван. Добрый в общем-то был боец. Но, прямо скажем, дружен был с матушкой-ленью. Когда выпадает час-другой отдыха, пехотинцу первым делом что надо? Ноги помыть в ручье, портянки перемотать и все такое прочее. А Сорокин — нет! Разляжется, как боров, да еще и поучает других: «По правилам древних надо, чтобы все мышцы были расслаблены». А потом вижу, захромал наш Иван. «Что ты костыляешь, Сорокин?» — спрашиваю. «Да пустое. Ногу натер малость». Переночевали мы на каком-то хуторе. А наутро нога у Сорокина распухла, посинела.