Да, внешность начподива была обманчивой. Стоило присмотреться к нему повнимательней, перекинуться с ним несколькими словами, как становилось ясно: перед вами человек светлого ума, эрудированный, доброжелательный. Это было видно по большим, широко раскрытым на мир, искрящимся добротой голубым глазам и даже по какому-то особому, воронковскому, рисунку полноватых губ.
Главное, чему учил С. А. Воронков политработников дивизии, это чуткому отношению к людям. И сам он подавал в этом добрый пример.
— С бойцом надо разговаривать как с другом. Вы же — комиссары, — говорил Воронков на совещаниях политработников.
Он имел привычку всех политработников так называть, хотя, конечно, прекрасно понимал разницу между комиссарами, обладающими равной с командирами властью, и замполитами, подчиненными командиру-единоначальнику. Просто в устах Сергея Алексеевича слово «комиссар» приобретало значение политработника в самом высоком смысле этого слова.
Для бесед, которые вел начальник политотдела, были характерны четкость партийной позиции и ясность речи.
Зашел как-то к нему заместитель командира 109-го стрелкового полка по политической части старший политрук Изотов:
— Товарищ батальонный комиссар, у лейтенанта Безденежных распалась семья…
— Что значит распалась? — спокойно спрашивает Воронков.
— Поссорились и разошлись. Безденежных уж вторую ночь ночует в общежитии, а Катерина белугой ревет в пустой квартире…
— Сколько тысячелетий живут люди на земле, и вечно у них непорядок в любви, — закуривая, сокрушается начподив… — Ромео и Джульетта, Отелло и Дездемона, Онегин и Татьяна, Безденежных и Катерина… Вот что… пришлите-ка мне этих чудаков, которые не знают, для чего дана любовь людям, я с ними потолкую…
Или прибыла в дивизию группа молодых политработников. Расположившись в тени деревьев, они слушали начальника политотдела, который посвящал их в круг их обязанностей.
— Пословица гласит, что человек тверже камня и нежнее цветка, — издалека начинает С. А. Воронков, делает паузу, проводит цепким взглядом по лицам рассевшихся вокруг него политруков и продолжает: — Справедливость этой народной мудрости каждый из нас знает по себе. Так вот, нельзя и в отношениях с бойцами забывать о том, каковы мы сами. Высоконравственным командиром и политработником в глазах ваших подчиненных является тот человек, который, осознавая свое достоинство, в то же время уважает достоинство других, при любых обстоятельствах соблюдает чувство человеческого равенства, не нарушая служебных отношений подчинения. Все великие люди были людьми простыми, душевными, полными благородных человеческих чувств. Примеры удивительной скромности Владимира Ильича Ленина, о которых широко известно, должны всегда быть для вас тем идеалом, которому надо следовать…
Сложные понятия и категории, которые в устах иных командиров и политработников звучали сухо, абстрактно, Сергей Алексеевич умел наполнить конкретным, почти физически осязаемым содержанием.
— Воинский долг, — говорил он, к примеру, — святыня человека. От нас, командиров и политработников, зависит, будет ли каждый красноармеец дорожить этой святыней, как дорожит честный человек своим добрым именем, честью своей семьи…
И С. А. Воронкову, и мне, и полковнику Ф. Е. Шевердину приходилось заботиться о воспитании не только политработников и начсостава ротного и батальонного звена, но и командиров полков. Части дивизии возглавляли в общем-то замечательные люди. Командир 109-го стрелкового — будущий Герой Советского Союза полковник Афанасий Васильевич Лапшов был подготовленным, опытным и, как потом показала война, бесстрашным командиром. Его лично знал Р. Я. Малиновский по совместному пребыванию в Испании и не раз спрашивал меня:
— Как там Лапшов? Имейте в виду, комиссар, это во всех отношениях надежный человек.
Преданными делу, хотя и менее опытными, были командиры полков майор Ф. М. Титов и майор Юхновец. Майор Титов, правда, подчас излишне горячился, рубил, что называется, сплеча, довольно часто прибегал к взысканиям. И этой своей горячностью он доставил нам с командиром дивизии немало хлопот. Даже Шевердин, человек, как я уже говорил, весьма суровый, вспыльчивый, а иногда и крутой, подолгу втолковывал вчерашнему фронтовику, что его горячность вредит делу, что спокойным, доброжелательным словом можно добиться от красноармейца куда больше, чем окриком.
А я как-то сказал Титову: